Чужое - Данихнов Владимир Борисович - Страница 63

– Вот это уже лучше… – пробормотал Вернон, перекатываясь на здоровый бок, теряя прилипшие к полу лоскуты кожи. Выглядел он ужасно. Пахло от него как от куриной тушки, которой только что подпалили волоски. – Уже веселее… пьяная русская свинья… это уже замечательно, это борьба и естественный отбор… мне нравится… знаешь, в чем проблема вашего коммунизма была, Шилов? Вы хотели лишить людей естественного отбора. Вы принесли в мир ужасную скуку…

– Да ты, как я погляжу, матерый историк, Вернон. Коммунизм так и не построили.

– А что это вокруг тебя, Шилов? – закричал Вернон, царапая ногтями пол. – Что это? Мое дело – это чушь, видимость. Англия, Лондон, Земля, они запросто обойдутся без моих химчисток, даже не заметят их закрытия. Я могу стать кем угодно на Земле, но зачем мне это, Шилов? Я могу заработать миллиарды, но на что я их потрачу? Скука, Шилов, вы как нестерильным шприцом вогнали в нашу планету инъекцию скуки, вы, русские с-суки…

Он полз к туалету, и Шилов, проследив траекторию его движения, увидел, к чему он стремится: две бомбы в вощеной бумаге, вывалившиеся из его кармана. Шилов перешагнул стонущего дельца и поднял бомбы. Заметил выпирающую из-под бумаги круглую кнопку. Он будто случайно коснулся ее пальцем, провел по ободку, и на какое-то мгновение у него мелькнула мысль нажать ее, но мысль тут же ушла, и Шилов спрятал взрывчатку в карманы.

– Сукин ты сын, Шилов, сукин ты сын… – пробормотал Вернон, теряя сознание. – Русский сукин сын, принесший вирус скуки в этот мир…

Что-то менялось в вагоне. Сами собой плавились стены, пространство будто бы искривлялось и опадало само в себя. В образовавшиеся прорехи в бытии проникали люди в белых костюмах. Санитары, как их мысленно окрестил Шилов. Они аккуратно приподняли Вернона, положили его на носилки и унесли за собой, в разорванное пространство. Шилов молча наблюдал за ними. Один из санитаров, бледнолицый блондин, подошел к Шилову и провел в воздухе специальной трубочкой, диагностом. На диагносте загорелась желтая лампочка.

– Мы можем закончить немедленно, – сказал программист. – Вы хотите вернуться?

– Мой брат здесь, – сказал Шилов.

– Мы можем вернуть его в любой момент, – улыбнулся программист. Шилову до скрежета зубовного захотелось врезать ему по роже, но он сдержался. Откуда-то из глубин растерзанного пространства хрипло хохотал Вернон и кричал, захлебываясь помятым смехом:

– Скука, Шилов! Вы заразили мир ядом самым ужасным, вы, не изменив человека, изменили мир, и человеку в нем теперь нет места!…

– Господин Шилов?

– Нет, спасибо. Я сам верну брата.

– Как пожелаете, – сказал программист и нырнул в оплавленную дыру. Вагон вздрогнул, по воздуху прошли волны, и все прекратилось: дыры заросли, со стен сошла копоть, покореженные двери выпрямились, разбитые лампы снова стали целыми. Шилов остался один, в кармане его лежали две бомбы, его ждал очередной вагон. Но прежде чем пойти туда, он вернулся в купе с лимонами и съел парочку. А потом еще один. Жевал лимоны вместе с кожурой, сок стекал у него по подбородку, щекам, скулам и пачкал рубашку. Лимоны были ужасно кислыми, но Шилов ел их и ел, потому что иначе его жизнь становилась слишком скучной.

Глава восьмая

В следующем вагоне он обнаружил баррикады и решительных людей, которые стреляли друг в друга. Между баррикадами бегал мальчишка в клетчатой кепке, нахлобученной на глаза, и собирал патроны. Кажется, бойцы с обеих сторон нарочно целились в парня, но никак не могли в него попасть. Малыш ловко уходил от пуль, прыгая с места на место. С обеих сторон делали ставки, сколько он еще продержится. И там и там работали первоклассные снайперы, но никто до сих пор не попал.

– А для кого он патроны собирает? – спросил вдруг бородатый мужик в зеленой форме. Никто не знал, Шилов – тем более. Он стоял за спинами бойцов и размышлял, как ему прорваться сквозь баррикады. Правой рукой перекатывал в кармане бомбы. Может просто швырнуть бомбы в баррикады, нырнуть в купе и ждать, когда взрыв разметает серолицых клоунов? Но остатки совести, измордованной последними событиями, говорили, что так поступать не стоит. Просто не стоит и все тут, никакого объяснения этому не следует искать. Быть может, Шилов просто устал от взрывов и запаха виртуальной крови.

Он свернул в купе, пропахшее порохом, уселся на койку. На полке напротив лежал перебинтованный с ног до головы боец. Чем-то он напоминал Духа, который лежал вот так совсем недавно, а Шилов смотрел на него и не знал, что совсем скоро он пропадет.

Боец, словно почувствовав взгляд Шилова, повернул к нему лицо. У бойца отсутствовал левый глаз, под носом и на щеках, разрытых шрамами, словно окопами, запеклась кровь. Боец плакал правым глазом.

– Вы потеряли родного? – спросил он у Шилова.

– Да, – сказал тот. – Брата.

– Вы любили его?

– Раньше я думал, что ненавижу, но зачем тогда так усердно ищу его? Наверное, все-таки люблю.

– Война – это хорошо, – всхлипывая, сказал боец. – Она заставляет людей любить как-то… четче что ли. Вы понимаете?

– Нет, – сказал Шилов и, помолчав, спросил: – Почему вы плачете?

– Потому что у меня нет родственников, о которых можно скучать.

– Они умерли?

– Их просто нет! – закричал раненый, губы его побледнели и искривились, как от сильной боли. – Их нет и никогда не было. И мне больно, потому что не за кого переживать. Вам легче. Вам всем, которые могут свободно путешествовать из вагона в вагон, проще, у вас есть родственники, люди, ради которых вы можете жить и не боитесь умереть. Но мне еще больнее не из-за меня, а из-за моих братьев и врагов, у которых тоже нет родственников. И никто им не напишет, не поплачет, когда они умрут. Понимаете? Вы можете сказать, что мертвым неважно, придут плакать над их могилами или нет, но я скажу так: это важно живым. Важно знать, что кто-то придет и будет вспоминать и как бы мыслить за мертвого человека, как бы оживлять его на миг в себе. Ведь, вспоминая кого-то, вы отчасти становитесь этим кем-то.

– Послушайте, я… – начал было Шилов, но раненый его, кажется, не слышал.

– Вы никогда не задумывались, – сказал боец, приподнимаясь на локтях, – что, если бы люди хоть на миг подумали каждый о другом, в смысле, о чем угодно, но не о смерти, тогда смерти бы не стало. Люди бы объединились в единое существо, и горести каждой клеточки этого существа стали бы горестями всего существа, и оно перестало бы грустить, и в мире стало бы больше счастья…

– Вам плохо. Лягте, вы бледный.

– В детстве, – сказал раненый, – у меня была мечта, чтобы изобрели лекарство от смерти. Понимаете, я ждал, верил, что его вот-вот изобретут, но его не изобретали, люди умирали, и когда я узнавал, что какой-то человек умер, то горько плакал, потому что человек не дожил до изобретения лекарства… а его могли изобрести буквально на днях! Но его не изобретали, люди умирали…

«Откуда такие воспоминания у серолицего? – удивился Шилов. – Не иначе, программист свое что-то вставил в его безмозглую башку».

Он хотел спросить об этом у раненого, но боец забылся в бреду и бормотал под нос что-то неразборчивое и виновато улыбался кому-то невидимому. Шилов опустился на колени перед его полкой, от которой воняло мочой и кровью, и услышал, как тот шепчет: «Красный смех… красный… смех… все поглотил…» Слова были знакомы Шилову, кажется, он читал их где-то, но думать над этим было некогда. Пальба в коридоре и не думала стихать. Настало время действовать. Шилов достал из карманов бомбы, взвесил их на ладони.

– Такие легкие, – пробормотал он. Вышел из купе и остановился в нерешительности.

– Пора, – сказал себе Шилов, но вместо того, чтобы бросить бомбы в воюющих, рассовал их по карманам и вызвал режим slo-mo. Пули зависли в воздухе, огонь заморозился, лица людей перекосились, кровь, бьющая из ран, застыла, стала похожей на леденцовую карамель. Шилов нырнул в самую гущу боя, а время чуть ускорилось, и солдаты, заметив новую цель, переключились на него и расстреливали в Шилова целые обоймы, но он успевал уходить от пуль. И вот уже все стреляют в него, позабыв о мальчишке, который собирал патроны неведомо для какой армии, и строчат в него очередями, и ни с того ни с сего начинают попадать по мальчишке. Мальчуган падает на пол, рассыпая патроны, и бьется в конвульсиях, а пули все дерут и дерут его маленькое тело, выбивают фонтанчики крови. «Умри, гад!» – кричат солдаты Шилову и стреляют в мальчишку. Шилов бежит, сердце его бьется, как припадочное; он знает, что мальчишка ненастоящий, поддельный, но все равно лицо паренька, удивленное, конопатое, наполовину скрытое кепкой, стоит у него перед глазами.