Магия Ирия (СИ) - Макошь Лана - Страница 39

— За сим, разрешите откланяться.

Я откинулась в кресле, а в поле моего зрения попал куст, чернеющий несколькими розами.

— Таус, ты обещал рассказать про розу.

«Если бы я могла хотя бы одним глазком заглянуть в его тайны!»

23 часть. Волшебный цветок

Повисло тягостное молчание. Я перевела печальный взгляд с Тауса на розу и встала, собираясь уйти.

— Дара! Мне сложно говорить о своих воспоминаниях, — он тяжело вздохнул, — проговорить вслух означает вытащить их на поверхность. Давно забытые страхи оживают, превращаясь в слова.

Таус потер шею рукой, медленно повертел головой, разминая ее. Обреченно откинулся в кресле, опустил расслабленные руки на подлокотники и запрокинул голову на спинку, прикрыв глаза, прошептал:

— Не уходи. Я доверяю тебе, Дара. Я знаю, что обещал рассказать, — он опять замолчал, приоткрыл веки и его взгляд блуждал по потолку, избегая смотреть на девушку. Сама мысль облечь в слова детскую боль, причиняла страдания. Стыд волнами подкатывал к горлу, смешивался с виной за прошлое, настоящее и даже будущее, за само свое существование.

«Чудовище!» — выстрелило в голове оскорбление, которое прошипел в его сторону отец в порыве неконтролируемой ярости. Перед глазами застыло его перекошенное лицо, раздутые ноздри, глубокая складка на лбу, широко распахнутые глаза, пронизывающие неприкрытой ненавистью. «Ты! Убил свою собаку… Ты! Убил. ЕЕ…» — повисло тихое в воздухе. Первый раз отец произнес обвинение в смерти матери вслух.

— Дара! Я убил свою собаку, когда мне было десять лет, — проговорил он на одном дыхании. Медленно выдохнул.

Я, наоборот, затаила дыхание, боясь перебить его, буквально ощущая его боль в воздухе, осознавая, какого мужества от него потребовали эти несколько слов. Я молча опустилась обратно в кресло. Главное сейчас- не давить. Если он приоткроет завесу своих настоящих чувств, а не привычного напускного цинизма, ему станет легче. А еще где-то внутри загорелся маленький теплый огонек: «он мне доверяет».

Я прислушивалась к его тяжелому дыханию. Таус молчал, и, вдруг, плотину прорвало:

— Дара, я никогда не видел маму. Она умерла при родах.

«Ты! Убил. ЕЕ…», — слова отдавались эхом внутри.

— Моя сила медленно убивала ее, пока я был в утробе. Сорес пытался помочь. Он все испробовал. Проводил новые эксперименты. Моя темная сила поглощала ее энергию… При родах она была сильно ослаблена, и речь о ее жизни уже не стояла. Сорес сделал все возможное, чтобы спасти меня. Лучше бы я умер. Моя жизнь взамен ее! Но, об этом речи уже не шло. Все было предрешено, — он снова замолчал, переводя дыхание, и прикрыв глаза. Раньше он никому не изливал душу.

Перед глазами теперь плыли строчки рваного дрожащего почерка, ослабленного человека. Отец устроил обыск в его комнате и отнял письмо после смерти Грея — мысленно Таус всегда называл свою собаку по имени, хотя она и прожила с ним короткие полтора месяца, он успел к ней крепко привязаться. Как много значила для маленького одинокого мальчика собака — его единственный лучший друг. А короткое мамино письмо он помнил наизусть.

«Таус, я люблю тебя. Больше жизни. Не смей винить себя в моей смерти. Это мое решение. Я хочу, чтобы ты жил».

— Алые Розаринды, так похожие на ваши розы, — ее любимые цветы, — вдруг он продолжил говорить и с тоскливой нежностью посмотрел на кроваво-черные цветы.

Я проследила за его взглядом и уставилась на удивительно красивые черно-багряные розы. Я пыталась не дать воли слезам, шире моргать, подавить комок в горле.

— Мне было десять. Мы гуляли с Соресом в лесу, и я увидел бездомного облезлого щенка с переломанной лапой. Сорес всегда был добр ко мне. По-своему, он был для меня самым близким человеком и заменил мне, и отца, и маму. Он был моим наставником и учителем. Сорес уговорил отца разрешить мне оставить щенка. Вместе мы его выходили и вылечили, — еще одна тяжелая пауза.

— Дара, ты, наверное, уже догадалась, у меня произошла инициация, как говорит Сорес. Проснулась спрятанная сила. Сорес предполагает, что толчком послужили мои чувства. Тьма вышла наружу.

Таус погрузился в воспоминания. Он отчетливо помнил, как закружилась голова, как темный туман плотной завесой окутал его, отрезая от внешнего мира. Он испугался за Грея, который на полном ходу мчался на странного человека с занесенным ножом в руках.

— Сначала Грей долго лаял, привлекая внимание, а потом внезапно появился незнакомый человек с ножом в руке. Я хотел защитить любимого щенка, хотел оттолкнуть этого странного человека, но я был далеко. А потом этот чертов туман и окрик Сореса, чтобы я остановился.

«Таус, не сметь!» — крик, как пощечина отрезвил мальчика, чтобы в рассеявшейся дымке разглядеть два тела на земле: пришлого незнакомца и своей собаки. Он бросился к ней, захлебываясь рыданиями, упал на колени, но было поздно. Опять поздно.

— Они оба были мертвы. Что за человек это был, и что он делал у нас во дворе, не удалось выяснить.

— Отец… — голос Тауса сорвался, он слегка откашлялся, — отец не стал слушать Сореса по поводу необходимости системы длительных плавных тренировок и занятий медитациями для обучения контролю над даром, как он это называл. Отец решил воспользоваться, — повисла небольшая пауза, — другими методами для ускорения процесса.

Таусу вспомнились слова: «Чудовищные ситуации требуют радикальных мер. Ты или научишься контролировать свое проклятье, или… научишься его контролировать», — скривившись, сплюнул отец.

— Мы пошли на могилу к маме. Отец заставил меня выкопать куст алых розаринд, ее любимых цветов, которые были там посажены в день ее похорон и пересадить их в горшок. Горшок он отнес ко мне в комнату.

«Убей ее еще раз! Тебе не привыкать», — резануло по сердцу воспоминание, а вслух Таус произнес:

— Я должен был контролировать силу, а цветок жить.

Я смотрела на взрослого мужчину, и видела маленького испуганного мальчика, не способного взять на себя всю возложенную на него ответственность. Мое сердце сжималось от боли.

— Во сне мы теряем контроль над многими вещами. Я боялся, что засну, а страшная тьма вырвется из меня и уничтожит мамины розаринды. Я не спал всю ночь. Днем я спрятался в заброшенном сарае и заснул. Отец вытащил меня за шкирку и запер в комнате. Вечером мне принесли еду и закрыли дверь.

Таус снова переживал ту ночь, вспоминая, как он пытался изо всех сил держать глаза открытыми, как он обнимал горшок с цветами и плакал, и просил маму, чтобы она не умирала.

— Я задремал, — бросил он резко, словно обвиняя себя, — ненадолго, уже занимался рассвет. Меня вывел из дремы Сорес, который пришел рано утром поддержать меня, — Таус опустил голову.

— Я думал, я убил ее, — было непонятно кого он имел ввиду — розаринду или маму.

Таус зажмурился и вернулся мыслями в то злополучное утро. Не оправившись от потери собаки, он снова видел перед собой доказательство его чудовищной природы — погибающий цветок его матери. Он так сильно хотел, чтобы цветок жил! Зажмурился, сжал кулаки до крови, представляя в голове куст живым и цветущим.

Пришедший Сорес охнул в голос от удивления. Таус осмелился взглянуть, и перед ним предстала живая и невредимая розалинда. Но, чуть прищурившись и изменив угол зрения, Таус различил контуры умирающего растения под здоровой личиной. Неосознанно он научился делать иллюзии — мастерство подвластное избранным, обладающим огромной силой и знаниями. Конечно же, Сорес тоже, оправившись от удивления, смог различить подделку. Но Сорес молчал, он хотел пожалеть его. Только Таусу не нужна была жалость, он с замиранием сердца ждал прихода отца.

Отец зашел и уставился на цветок. Не владея мастерством иллюзий, он увидел, что с цветком все в порядке и заметно расслабился.

«Ненавижу, — истерично закричал Таус, — эту розаринду, убери ее!». Таус вернулся в настоящее и продолжил:

— Иллюзия спала через пару часов. Сорес забрал куст и заботился о нем. Я делал вид, что мне все равно, но, когда, как я думал, Сорес не видит, я украдкой приходил и подолгу сидел рядом с ним. Иногда я часами медитировал рядом, отрабатывая разработанные Соресом упражнения. И, знаешь, Дара, после ночи в моей комнате розаринда поменяла цвет. Она стала почти черной, сохранив лишь легкий кровавый оттенок.