Счастье - это теплый звездолет (Сборник) - Типтри-младший Джеймс - Страница 97

И тут в моей голове раздается первый негромкий звоночек. Выходит, женщина уже успела меня разглядеть и теперь не боится взять в свой самолет? Вряд ли. В моем деле паранойя уже давно не приносила пользы, но привычку вытравить нелегко.

Пока мы забираемся в салон, я успеваю заметить, что у младшей неплохая фигурка. Она была бы даже аппетитной, будь в ней хоть искорка чувства. Капитан Эстебан подкладывает под себя свернутое серапе, чтобы видеть поверх капота, и проводит медленную, тщательную проверку. Мы взлетаем и скоро уже тащимся над бирюзовым желейным мармеладом Карибов навстречу крепкому южному ветру.

Справа лежат земли штата Кинтана-Роо. Если вам не доводилось бывать на Юкатане, вообразите самый большой на свете и совершенно плоский серо-зеленый ковер. Местность выглядит необитаемой. Мы полетаем над руинами Тулума, разрушенной дорогой на Чичен-Ицу, полудюжиной кокосовых плантаций, а после идут лишь скалы и низкорослая растительность — картина, почти неотличимая от той, что четыреста лет назад предстала перед глазами конкистадоров.

Длинные пряди кучевых облаков несутся навстречу, заслоняя побережье. До меня доходит, что отчасти мрачность пилота объясняется непогодой. Холодный фронт умирает над агавами Мериды к западу, а южный ветер нагнал прибрежные шторма: их здесь называют льовисидс. Эстебан методически огибает мелкие грозовые фронты. «Бонанцу» трясет, и я оборачиваюсь, движимый смутным желанием успокоить пассажирок. С их места обзор оставляет желать лучшего, но женщины спокойно и сосредоточенно разглядывают Юкатан. А ведь им предлагали сесть рядом с пилотом. Отказались. Слишком робки?

Еще одна льовисна собирается впереди. Эстебан поднимает «бонанцу», привстав с места, чтобы видеть, куда летит. Впервые за долгое время я расслабляюсь: мой письменный стол остался далеко-далеко, впереди — неделя рыбалки. Взгляд привлекает классический индейский профиль капитана: покатый лоб над хищным носом. А если бы его глаза косили еще сильнее, ему бы, наверное, не дали лицензии пилота. Хотите верьте, хотите нет, но выглядит это сочетание красиво. А у местных куколок в мини-юбках, косящих влажными радужными очами, еще и очень сексуально. Это вам не хрупкие восточные статуэтки, кости у них каменные. Наверняка бабушка Эстебана смогла бы тянуть «бонанцу» на буксире…

Я просыпаюсь, ударившись ухом о стену. Эстебан в наушниках пытается переорать ревущий шторм, за иллюминаторами темным-темно.

Отсутствует один важный звук — рев мотора. Я осознаю, что Эстебан ведет неработающий самолет. Три тысячи шестьсот, мы потеряли две тысячи футов высоты!

Пилот стучит по датчикам топливного бака; в рычании, которое вырывается сквозь его крупные зубы, я различаю слово «бензин». «Бонанца» падает. Эстебан добирается до верхних тумблеров — горючего больше чем достаточно. Возможно, засорился шланг подачи топлива, мне говорили, бензин здесь паршивый. Эстебан отшвыривает наушники с микрофоном; один шанс на миллион, что нас услышат в этом реве. Две тысячи пятьсот, и мы продолжаем снижаться.

Кажется, включился электрический насос: мотор оживает — снова глохнет — оживает — и снова глохнет, на сей раз окончательно. Неожиданно мы выныриваем из-под линии облаков. Под нами длинная белая полоса, почти скрытая дождем: риф. Пляжей не видно, только большая извилистая бухта, заросшая мангровым лесом, — и она стремительно приближается.

Плохи наши дела, мелькает в голове банальная мысль. Женщины за моей спиной до сих пор не издали ни звука. Я оглядываюсь и вижу, что они набросили на головы куртки. При критической скорости около восьмидесяти суетиться бессмысленно, но я пытаюсь сгруппироваться.

Эстебан еще что-то орет в микрофон, пилотируя падающий самолет. Вода стремительно приближается, но он резко разворачивает «бонанцу» против ветра, и перед нашим носом возникает длинная песчаная отмель.

Ума не приложу, как он ее разглядел. С душераздирающим скрежетом «бонанца» ударяет брюхом о песок — подпрыгивает — падает — мир бешено вращается вокруг, и мы на полном ходу влетаем в мангровые заросли в конце отмели. Хрясь!

Дзынь! Самолет с задранным вверх крылом весь опутан хищными побегами фикуса. Мы целы. И не горим. Фантастика.

Капитан Эстебан вышибает дверь, которая теперь на крыше. Женский голос за моей спиной тихо повторяет: «Мама, мама». Я поднимаюсь с пола и вижу, что девушка пытается разжать объятия матери. Глаза старшей женщины закрыты. Она открывает их и как ни в чем не бывало встает. Эстебан помогает женщинам выбраться. Захватив аптечку, я вылезаю вслед за ними навстречу слепящему солнцу и ветру. Гроза, потрепавшая нас, ушла вглубь побережья.

— Отличная посадка, капитан.

— Да-да, это было замечательно.

Женщин трясет, но они держат себя в руках. На лице Эстебана выражение, с которым его предки некогда взирали на испанцев.

Если вам приходилось бывать в таких переделках, вам знакома пустота, которая приходит на смену эйфории. Мы слезаем по фикусовому стволу на отмель, равнодушно отмечая, что на мили вокруг нет ничего, кроме прозрачной воды глубиной около фута. Илистое дно тут буроватого цвета, берег — необитаемые мангровые заросли.

— Залив Эспириту-Санто.

Эстебан подтверждает мои подозрения. Всегда мечтал порыбачить на этих диких водных просторах.

— А что там за дым? — Дочь показывает на клубы дыма над горизонтом.

— Охотники на аллигаторов, — отвечает Эстебан.

Браконьеры-индейцы оставили кострища в мангровых болотах. А стало быть, даже если мы разведем сигнальный огонь, его вряд ли заметят с воздуха, да и самолет надежно похоронен под грудой фикусовых ветвей. С воздуха не увидишь.

Словно в ответ на мой невысказанный вопрос, как, черт подери, мы отсюда выберемся, старшая женщина спокойно произносит:

— Капитан, если вас не услышали, то когда начнут поиски? Завтра?

— Завтра, — кисло соглашается Эстебан.

Я вспоминаю, что спасательные службы тут одно название. Слетай, проверь, как там Марио, его мать жалуется, что от него неделю ни слуху ни духу.

До меня доходит, что наше приключение грозит затянуться.

Вдобавок ко всему слева доносится звук, похожий на рев дизеля: ветер гонит морскую воду прямо на нас, и, если судить по оголенным корням мангровых деревьев, скоро прилив затопит отмель целиком. Я вспоминаю, что утром видел полную луну — трудно поверить, еще в Сент-Луисе, — значит, сегодня высокий прилив. Ничего, укроемся в самолете. Но где взять пресную воду?

Сзади доносится слабый всплеск. Старшая женщина пробует воду на вкус, мотает головой, печально улыбается. Это первое проявление чувств со стороны моих попутчиц, и я решаюсь представиться. Выслушав, что я Дон Фентон из Сент-Луиса, старшая отвечает, что их фамилия Парсонс, живут в Бетесде, штат Мэриленд. Она держится очень любезно, и я не сразу замечаю, что имени ни своего, ни дочери она так и не назвала. Мы снова благодарим капитана Эстебана.

Его левый глаз заплыл; замечать такие мелочи ниже индейского достоинства, однако миссис Парсонс обращает внимание, что Эстебан странно прижимает локоть к боку.

— Вы ранены, капитан.

— Roto[1]. Кажется, сломано. — Эстебану неловко, что ему больно.

Мы заставляем его снять клетчатую рубашку и видим на совершенном коричневом торсе лиловый синяк.

— В аптечке есть бинт, мистер Фентон? Я оканчивала курсы первой помощи.

Недрогнувшей рукой она принимается за перевязку, а мы с мисс Парсонс отходим к краю отмели. Впоследствии я особенно тщательно вспоминаю наш разговор.

— Розовые колпицы, — показываю я ей на трех птичек.

— Они прекрасны.

Голосок у нее тонкий-тонкий, как и у матери.

— А он настоящий индеец-майя? Я о пилоте.

— Самый что ни на есть. Прямо с фресок Бонампака. Вы бывали в Чичен-Ице и Ушмале?

— Да. Мы летим из Мериды в Тикаль, это в Гватемале… вернее, летели.

— А попали сюда. — Мне хочется ее подбодрить. — Вам рассказывали, что индейские женщины привязывают дощечку младенцам к переносице, чтобы образовалась выемка? А на дощечку вешают шарик из жира, чтобы добиться косоглазия? Это считается признаком аристократизма.