Сага о близнецах. Сторож брату своему (СИ) - "jenova meteora" - Страница 101

—Ты отпустишь нас теперь? — во рту пересохло, а голос неприятно скрипел, но Лайе заставил себя говорить. — И её тоже?

Он видел фигуру Лукавого, мерившего землю шагами туда-сюда.

—Вы вольны идти, куда захотите, я больше вас не удержу, — задумчиво произнёс Кархет, — но с моей погонщицей душ мне тяжело будет расстаться.

—Ты обещал! — крикнула Нерожденная, — Ты не можешь оставить меня здесь!

Кархет склонил голову, молчаливо соглашаясь с ней.

—Я вынужден отпустить тебя. Ты придёшь туда, где тебе снова будут причинять боль, где ты проживёшь краткую жизнь — и сгоришь, будто свеча в ночи.

—Но так будет правильно, Лукавый, — качнула головой погонщица душ.

Лукавый смерил её долгим, внимательным взглядом, а затем обратился к почти полностью прозревшему иллирийцу. Лайе невольно отступил назад.

—Я дам тебе три дара, сновидец, — молвил Лукавый.

—Если верить джалмарийским балладам, то каждый твой подарок имеет две стороны — хорошую и плохую, — хмыкнул Лайе.

—Каждый видит то, чего сам желает. Так что, сновидец, — хохотнул Лукавый, — согласен?

—Не принимай его дары, айя-шаман! — зазвенел голос Нерожденной, — Они всегда...

—Ты стала слишком болтлива, душа моя, — усмехнулся Лукавый, и в сей же миг Нерожденная лишилась возможности говорить.

Она лишь беспомощно мерцала, то исчезая полностью, то снова появляясь, и меняла свои личины одну за другой.

—Ты всегда была слишком добросердечной, Милостивая. Из жизни в жизнь, от смерти к смерти, — укоризненно сказал хозяин города страшных снов, — я видел твои страдания и хотел лишь защитить тебя.

—Ты знал меня? Знал?! Кем я была?! — стоило Лукавому ослабить хватку, как Нерожденная в отчаянии завалила его вопросами.

—Ох, замолчи же, душа моя! — Лукавый раздраженно махнул рукой.

На глазах у потрясённых близнецов погонщица душ растворилась в небытии, разорванная на части силой Первозданного. Лайе успел лишь уловить отголоски её отчаяния и страха.

—Что ты с ней сделал? — неожиданно охрипшим голосом произнёс он, кинувшись было вперёд.

Пальцы Долы, мгновенно впившиеся в его плечо, напомнили нелюдю, ради чего он здесь.

Лукавый одарил его одной из своих хитрых улыбок.

—Она хотела свободы, шаман. Я дал ей это. Не все является тем, чем выглядит. — Первозданный задумчиво пощипал свою бородку. — Нашу беседу невежливо прервали, сновидец. Итак, ты заслужил награду. Ты смог выбраться из насланного мною кошмара. Ты сумел противостоять мне — экая неслыханная дерзость! Ты увёл у меня погонщицу душ. Я дам тебе три дара, но два из них достанутся тебе не здесь, не в этом месте. Три победы — три награды. Запомни мои слова, сновидец. И каждому из этих даров — своё время. А теперь — уходите все.

Лайе переглянулся с братом, мельком посмотрел на оробевшую Сольвейг, и с некоторым торжеством улыбнулся. Ему не понадобилось напрягаться, чтобы представить себе ласковое море и песчаное побережье Алькасабы Назара. Он простер вперёд ладонь и провёл её ребром по воздуху, разрывая ткань пространства и времени. В этот раз в образовавшейся щели не было жуткой пустоты, из неё дохнуло знойным ветром, который принёс с собой солоноватый запах моря и звуки прибоя.

—Идите, — приказал Лайе брату и ведьме, — я за вами.

—Я буду ждать тебя на той стороне, Ли. — Дола кивнул ему, взял Сольвейг за руку, и бесстрашно шагнул в разлом.

Оставшись один, Лайе напоследок окинул взглядом бескрайнюю, зеленую равнину, красота которой поистине завораживала. Он улыбнулся своим мыслям и почти шагнул в разлом, когда голос Лукавого Бога заставил его настороженно замереть на месте.

—Кое-что, сновидец, я покажу тебе сейчас напоследок. Чтобы ты помнил всегда, — широко улыбнулся ему Лукавый бог.

И последним, что увидел иллириец, была старуха, державшая на руках серокожего младенца, она скрипуче рассмеялась и наставила Лайе указующий перст. Уже падая в черноту открытого им разлома в пространстве и времени, нелюдь успел узреть обрывок своего собственного воспоминания.

...Дола опасливо прижимает уши к голове, подозрительно разглядывает каюту, в которой оказался. Восторг, охвативший его на палубе, когда летучий корабль поднялся в воздух и достиг самых облаков, испарился, уступив место тревоге и страху. Лайе, стоящий возле двери, чует его слишком отчетливо, слишком резко, и это совсем не похоже на его сны. Он внимательно следит за близнецом, не решаясь отойти от двери — мало ли, вдруг сбежать решит. Дола похож на натянутую струну, одно неверное движение, и она лопнет. А вместе с ней исчезнет тот хрупкий мост надежды, которую Лайе дал брату, протянув руку помощи.

Близнецы молчат, не зная, что сказать. Они одной плоти и крови, но совершенно чужие друг другу. Лайе знает язык Джагаршедда, но не слишком хорошо, ну, а его брат услышал речь иллирийского народа впервые всего несколько дней назад.

Изо всех сил Лайе тянется к изувеченному разуму близнеца, и кажется ему, что он держит свет в своих ладонях, сожми их сильнее — и он погаснет.

На корявом шеддарском Лайе объясняет брату, что это теперь его каюта, он может здесь отдыхать и ничего не бояться. Сжав плотно челюсти, Дола слушает его, не прерывая и не отводя в сторону недоверчивого взгляда. Наконец, убедившись, что опасности нет, Дола обходит каюту медленным шагом. Кончиками пальцев с обломанными ногтями он водит по лакированной поверхности письменного стола, затем подходит к большой кровати и недоверчиво надавливает руками на мягкую перину. Она легко проминается под его ладонями, и Дола вновь бросает опасливый взгляд в сторону Лайе. Тот старается улыбнуться ему как можно дружелюбнее и кивает головой, не решаясь ничего сказать.

Близнец запрыгивает на кровать прямо в грязных сапогах, и Лайе невольно жмурится от подобного святотатства. Мягким голосом он объясняет брату, что в постель надобно ложиться разутым и вымытым дочиста. Дола внимательно слушает его и небрежно скидывает стоптанную обувь с ног. На предложение Лайе разогреть воду в лохани он отрицательно мотает головой и подпрыгивает на постели. Мягкая перина пружинит в ответ, и на лице Долы расцветает удивлённая улыбка. Не раздеваясь, он ныряет под одеяло, где сворачивается калачиком, обхватив колени руками. Уши его по-прежнему боязливо жмутся к голове. На какое-то мгновение он поднимает голову и стреляет в своего близнеца недоверчивым, колючим взглядом, а Лайе в ответ боится даже дышать, дабы ничего не испортить. Наконец, Дола, смежив веки, утыкается лицом в подушку.

Лайе думает, что его брат, должно быть, сильно ненавидит свою прежнюю жизнь, раз так просто согласился уехать из Джагаршедда. Вцепился в протянутую ладонь, будто она была соломинкой, способной вырвать его из омута страшных снов, уродливой жизни.

Слишком просто, слишком легко.

Будет ли так же легко и дальше?

Лайе в этом сильно сомневается.

Он стоит у двери, вслушиваясь в дыхание брата. И когда оно выравнивается, становится спокойным, маленький иллириец на цыпочках подходит к кровати, поправляет одеяло на плечах близнеца и осторожно опускается на краешек кровати. Медленно протягивает ладонь к лицу Долы и осторожно проводит пальцами по шрамам — один рассекает бровь, а второй перечеркивает губы.

Откуда они? В какой драке он их получил? И была ли это драка? Кому может дать отпор ребёнок?

Дола что-то мычит во сне и недовольно хмурится. Лайе тянется к нему Даром, успокаивая и разгоняя подступающие кошмары.

«Теперь ты можешь спать спокойно, брат. И все будет хорошо, не останется ни боли, ни страха, — думает он, — теперь я нашёл тебя, и я буду с тобой всегда».

Дола отмокал в огромной лохани с горячей водой, пытаясь смыть с себя следы утреннего похмелья, очистить разум от досадливых мыслей, и попросту расслабиться. Он уныло опустился под воду по самые уши и начал пускать носом пузыри.

Всего несколько дней назад Лайе вернул их в обычный мир и навсегда закрыл разлом, ведущий в город страшных снов, как окрестил это место Дола. Их выбросило на побережье Алькасабы Назара в жаркий солнечный полдень, но сил добираться до города ни у кого не было. Найдя убежище в тени прибрежных скал, наемники переждали жару и лишь тогда отправились в Назару искать место для ночлега. Уже там они сообразили, что остались без средств к существованию — все деньги, равно как и часть оружия, покоились нынче на дне Моря Жажды вместе с останками шхуны «Удачливая». Хозяин харчевни наотрез отказался пускать гостей на одну ночь, ибо вид они имели весьма потрёпанный, и будучи иллирийцами, не внушали ему доверия. И пришлось бы близнецам с ведьмой ночевать на улице, подобно бродягам, не спустись из комнат на звуки спора владелица постоялого двора. Крепко сложенная женщина с выдающимися формами и зычным командирским голосом опознала в Доле старого знакомого, и, прикрикнув на своего помощника, приказала ему немедленно подготовить попавшим в беду гостям комнаты. Под насмешливым взглядом Сольвейг Дола облобызал ручки своей старой подруге и пообещал ей всенепременно появляться в Назаре почаще. Когда наступило новое утро, Дола попросил Сольвейг заживить руку Лайе, и здесь выяснилось, что ведьма больше не может исцелять. Нет, Дар остался при ней, но теперь он не повиновался ей. Пришлось иллирийцам искать городского лекаря, и при помощи агрессивных переговоров, Дола сумел его убедить заняться рукой Лайе. Проще говоря — лекарю жизнь была важнее звона монет.