Сага о близнецах. Сторож брату своему (СИ) - "jenova meteora" - Страница 110

Ссутулившись, чтобы не задеть головой притолоку, Дола неуверенно шагнул в дом, Лайе молчаливой тенью проследовал за ним. Девушка по имени Мириан суетилась вокруг, принимая из рук близнецов плащи и аккуратно вешая их на крючки возле двери.

— Деда ждёт вас, очень ждёт! — продолжала она тараторить, — он очень хочет с вами поговорить!

Вольн, недовольный тем, что ему и слова не дали сказать, стоял в сторонке и исподлобья, оценивающе рассматривал близнецов. Его цепкий взгляд, казалось, подмечал все — и сапоги, покрытые снегом и грязью, и истрепавшиеся плащи, и добротные доспехи гостей. Увидев ножны на бёдрах Долы, он качнул головой, и бесцеремонно прервал неиссякаемый словесный поток кузины:

— Оружие оставьте здесь. Вы не на войну пришли, нелюди.

Дола обжег его неприязненным взглядом, но послушно отстегнул ножны и прислонил их к стене, рядом с сапогами.

— Идём же!

Мириан в очередной раз оттеснила мрачного Вольна, и поманила братьев за собой в просторную залу, из которой вели несколько дверей. Пока Лайе разглядывал убранство дома, его брат вертел головой, прижимал уши к голове, цепко оглядывал все вокруг, чуя — Сольвейг была здесь. Где она сейчас? Что с ней? Что тут произошло?!

Мириан привела их в самую дальнюю комнату. Там, в деревянном кресле-качалке, сидел старик, беловолосый и белобородый. Его лицо было столь бледным, что почти сливалось с волосами, а серые глаза оказались подернуты белесой поволокой. В одной руке он сжимал трубку, которую неторопливо раскуривал — и комната насквозь была пропитана терпким запахом табака.

— Деда! — с нежностью позвала его Мириан.

Она подошла к старику и осторожно взяла его за сухую ладонь, словно боялась, что от одного прикосновения он рассыпется в пыль.

— Деда Йорген, я сегодня утром письмо получила. Папа и дедушка Хевард вернутся буквально на днях! И они хотят сходить на могилку Атли... — она говорила, а на лице старика была лишь грустная улыбка.

...Лайе видел любовь этой девчонки к старцу, и душа ее горела чисто и ярко. Такой же она была и у юноши по имени Вольн. Казалось, что весь мир для них сошёлся на этом старом, умирающем человеке. Лайе смотрел на него и в очередной раз почувствовал одновременно жалость и презрение к jalmaer — он совершенно не представлял себе, как можно проживать столь короткие жизни, стареть так быстро и умирать немощными.

Дола тоже внимательно разглядывал седовласого джалмарийца, пребывая в совершенном смятении. Человек этот вызывал в нем противоречивые чувства — неужели за него когда-то выдали замуж Сольвейг? Дола помнил, как иногда ведьма описывала свой дом, рассказывала о супруге. Она редко называла его имя — Йорген. Неужели этот человек, из которого едва песок не сыпался, и который уже стоял одной ногой в могиле, тоже был когда-то молодым и сильным — как сам Дола?

— Деда, — говорила тем временем, Мириан, — к нам гости явились. Я привела их к тебе, ты их ждал.

Старик поднял голову, взглянул незрячими глазами сквозь девицу, и протянул ей трубку. Бережно она приняла её и положила на круглый столик рядом.

— Как они выглядят, Мири? — голос джалмарийца был слаб и дрожал, но речь оставалась внятной.

— Они... — Мириан окинула близнецов придирчивым взглядом. — Они нелюди, дедушка. Остроухие, серокожие, у них белые волосы и глаза, не похожие на наши, человечьи. Они воины. Молодые. И красивые. — резюмировала она.

— Не бывает некрасивых иллирийцев, верно? — в голосе старика мелькнул смешок, и тут же исчез. — Я Йорген, Сольвейг была моей женой. С моими правнуками — Мириан и Вольном вы уже знакомы. — Продолжил он говорить. — Кто из вас был её любовником?

Дола неосознанно шагнул вперёд, и седовласый джалмариец, услышав его, протянул руку, поманил к себе.

— Дай мне как следует рассмотреть твоё лицо, нелюдь, — едва Дола склонился к нему, как холодные, покрытые множеством морщин, руки легли на его лицо, придирчиво ощупывая со всех сторон.

Дола от неожиданности отшатнулся назад, едва не задев Мириан, и зашипел сквозь зубы. Йорген рассмеялся.

— Сольвейг всегда любила молодых и красивых, таких, которые горят-горят-горят и живут беспечно, как и она сама. Она говорила, что ты придёшь.

— Где она, человек? — тихо спросил Дола, не отрывая взгляда от старика.

— Сначала скажи мне, нелюдь, что с ней случилось, прежде чем она ушла от тебя? — Йорген сощурил выцветшие глаза, и на миг Доле почудилось, что старец вовсе не слеп.

Вместо него ответил Лайе, до сих пор старательно не привлекавший к себе внимание.

— Она всегда была странной, — он поймал обжигающий взгляд брата, но сделал вид, что не заметил. — Она забирала жизни, и это в конце концов, свело её с ума.

«Молчи. Ради Первозданных, просто смолчи в этот раз», — отчаянно думал Лайе, опасаясь, что его близнец выкинет какую-нибудь глупость.

Как ни странно, Дола действительно промолчал. Лайе видел, какими усилиями он держит себя в руках, и отчаянно пожалел, что они вообще сюда пришли. Дола тем временем присел на корточки перед Йоргеном.

— Расскажи, что здесь случилось, — попросил он тихим голосом. — Мне нужно знать, где она. Куда она пошла.

— Тяжко мне это вспоминать, ох, как тяжко, — старик вздохнул, собираясь с духом.

Лайе видел нетерпение брата, видел, как Дола жмёт подёргивающиеся уши к голове и кусает обветренные губы. Он хотел потянуться к нему, ободрить, но тут Йорген заговорил. Дола словно весь превратился в слух, жадно впитывая каждое слово, а Лайе посмотрел сначала на рыжую Мириан, затем на хмурого Вольна, и вдруг понял — в головах обоих проносились одни и те же образы, было одно и то же воспоминание. И помимо воли иллирийца, чужая память поглотила его.

...Она пришла к ним вместе с холодным рассветом. Отворила двери и перешагнула порог, впустив с собой зимнюю стужу и предвестие смерти.

Вечно юная, вечно живая.

Она, казалось, не замечает ни Вольна, ни Мириан. Улыбаясь, ступает по дощатому полу босыми ногами — не чувствуя ни тепла, ни холода. Прикасается к вещам так, словно этот дом принадлежит ей. Она кажется почти ровесницей Мириан — а ведь той лишь недавно шестнадцать исполнилось — но в глазах ведьмы сквозит нечто, выдающее в ней женщину, которая словно изжила себя, изверилась. Она не говорит своего имени, но в семье Эспозито её знают все. Неверная жена, сбежавшая из дома, бросившая своих детей.

Сольвейг из рода Хелленберг, Дитя Хасидзиль.

Меченая.

Достаточно одного взгляда на неё, чтобы понять — она уже не человек, но пока ещё не стала чем-то иным.

На выбежавшего из кабинета Хеварда она смотрит, как на незнакомого человека. Странно видеть, как мужчина, разменявший шестой десяток жизни, падает на колени, и не веря своим глазам, едва не плача, протягивает к черноволосой ведьме руки, зовёт её матерью. Сольвейг идёт мимо него, словно не замечая, оставив ошарашенного коленопреклонённого мужчину позади. Она идёт через залу, будто знает, куда ей нужно, попутно прикасаясь пальцами к мебели на своём пути, к стенам — так, словно этот дом принадлежит ей.

Когда из комнаты Йоргена навстречу ей выходит Вольн, Сольвейг замирает ненадолго. Нерешительно протягивает к нему свои руки и произносит всего одно слово:

— Атли?

— Атли мертв, ведьма, — Вольну хватает сил сохранить самообладание, и скрыть дрожь в голосе. — Он был Дитем Хасидзиль, он всего себя отдал другим.

Вспыхнувший было в глазах Сольвейг интерес тут же угасает, сменяется странным чувством голода, взгляд её становится полубезумным. Она вдруг смеётся, будто слышит что-то крайне веселое.

— Самопожертвование, да? Многие ли из вас оценили его жертву?

С этими словами Сольвейг отталкивает Вольна в сторону — несильно, но от прикосновения её пальцев он задыхается, медленно оседает на пол, внезапно лишившись всех своих сил. Ведьма же тянется к двери, но та распахивается сама. На пороге стоит храбрая, рыжеволосая девчонка. Раскинув руки в стороны, она решительно загораживает собой дверной проем.