Рождественские истории - Диккенс Чарльз - Страница 59

Клиент спросил требовательно:

— Узнали? От кого же?

— От самого доктора Джеддлера, сэр, который в конце концов по доброй воле сообщил мне об этом. Он, и только он знал правду все эти годы.

— А теперь знаете и вы?

— Точно так, сэр! И у меня есть основание ожидать, что завтра вечером эта правда обрушится и на старшую сестру. Так ей было обещано. А пока… Возможно, вы окажете мне честь и примете приглашение погостить — ведь в вашем собственном доме вас не ждут. Однако хотелось бы избежать огласки. Хотя вы сильно изменились, я и сам, возможно, прошел бы мимо, мистер Уорден, мы лучше пообедаем здесь, а отправимся в путь вечером. Кстати, это здание принадлежит вам. Здесь можно отлично пообедать, мистер Уорден. Я и Креггс (ныне покойный) порой баловали себя хорошим куском мяса, и нас здесь отменно обслуживали. Мистер Креггс, — тут мистер Снитчи на миг крепко зажмурился, — так быстро вышел из дела.

Майкл Уорден потер лоб.

— Простите, что не разделил с вами скорбь. Я сейчас пребываю словно в полусне и никак не могу проснуться. Конечно же, мистер Снитчи, я страшно сожалею, что мы потеряли мистера Креггса. — При этом он с сочувствием покосился на Клеменси и утешающего ее мужа.

Стряпчий заметил:

— Мистер Креггс, сэр, часто заявлял, что в нашем мире все дается слишком просто. Однако для него самого жизнь оказалась не столь простой, и я вынужден с сожалением это констатировать. Иначе он не ушел бы так быстро. Для меня его кончина — огромная потеря. Он был моей правой рукой — а также правой ногой, правым глазом, — вот кем был для меня покойный мистер Креггс. Дело без него не идет. Он завещал свою долю предприятия миссис Креггс через душеприказчиков, управляющих и попечителей. До сего часа его имя так и значится на вывеске фирмы. Я порой стараюсь себя убедить, как ребенок, право, что он жив. Возможно, вы обратили внимание: я по-прежнему говорю от своего имени и от имени Креггса — покойного, сэр, покойного. — И мистер Снитчи растроганно взмахнул носовым платком.

Майкл Уорден, по-прежнему наблюдавший за Клеменси, повернулся к мистеру Снитчи, едва тот умолк, и что-то прошептал ему на ухо. Стряпчий покачал головой.

— Ах, бедняжка. Да, она всегда была очень предана Марион. Всегда была ей верна. Милая Марион! Бедная Марион! Успокойтесь, миссис, — теперь-то, когда вы замужем, я могу называть вас «миссис», Клеменси?

Клеменси только вздохнула и помотала головой.

— Ладно, ладно! Подождем до завтра, — сочувственно произнес стряпчий.

Клеменси всхлипнула.

— Завтра не вернет мертвого к жизни, мистер.

— Не вернет. А то я вернул бы покойного мистера Креггса. Однако время лечит, и завтрашний день может принести нам утешение. Подождем до завтра!

Тут Клеменси, пожав протянутую руку, кивнула; Бритт, которого очень удручало подавленное состояние жены, закивал тоже, — и господа Снитчи и Уорден поднялись наверх. Они беседовали столь тихо, что ни единого словечка не пробивалось сквозь бряканье посуды, шкворчание сковородок, бульканье кастрюлек, тихое монотонное жужжание поворотного механизма вертела: он все время ужасно щелкал, словно в своем легкомысленном вращении натыкался на преграды, — и всякого прочего кухонного шума и суеты.

И вот наступил новый день, ясный и тихий; и нигде приметы осени не проявлялись так отчетливо, как в саду доктора Джеддлера. Со времени побега много раз таял снег, распускались, меняли цвет и опадали листья. Увивающая крыльцо жимолость снова зеленела, густая листва дарила тенистый уют, и вся картина была такой же спокойной и безмятежной, как прежде, — однако ее, ее тут больше не было!!!

Не было. Не было. Да и странное зрелище являла бы она теперь в этом старом доме — такое же странное, как когда-то являл оставшийся без нее дом. Однако сейчас в саду сидела женщина, и из ее сердца милый образ не уходил никогда. Он пребывал в ее памяти: неизменный, юный, лучистый, наполненный упованиями и надеждой; он жил в ее любви, — теперь поистине материнской, ведь рядом играло ее собственное обожаемое дитя; он жил на ее губах, по-прежнему шепчущих родное имя.

Душа беглянки смотрела из этих глаз. Из глаз Грейс, которая вместе с мужем сидела в саду: в этот день, в годовщину их свадьбы, в день рождения мужа. И в день рождения Марион.

Не сбылось ни одно из предсказаний доктора Джеддлера: Альфред не прославился, не разбогател, не забыл юность и прежних друзей. Он просто тихо, незаметно и терпеливо трудился: навещал дома бедняков, сидел у детской кроватки и смертного одра, нес надежду и утешение. Его непреходящая доброта и великодушие расцвечивали не торные дороги этого мира, но узкие тропки; не давали быть затоптанными под гнетом нищеты самым слабым росткам, раскрашивали их свежими и ясными красками. С каждым прошедшим годом Альфред все крепче убеждался в истинности своих старых представлений. Его теперешняя жизнь, такая скромная и уединенная, снова и снова показывала ему, как люди, сами того не осознавая, встречают на своем пороге ангелов — как в стародавние времена; ведь порой даже тот, кто плохо одет, скуп или уродлив, испытав горечь потери или сильную боль, становится воплощением отзывчивости и сострадания.

И он жил именно ради этого — на земле, где когда-то произошла битва, и тысячи убивали тысячи; он не жаждал признания и успеха — просто счастливо жил со своей женой, своей милой Грейс.

А что же Марион? Неужели он ее забыл?

— Как летит время, дорогая Грейс, — произнес Альфред. — Мне кажется, та ночь была давным-давно. Мы отсчитываем время не по годам, — а по событиям и переменам, которые произошли с нами.

Грейс вздохнула.

— Однако годы тоже идут. Уже шестой раз мы приходим сюда в день ее рождения, и вспоминаем, и шлем ей наши мысли. И ждем. И надеемся, что это свершится — встреча, так страстно ожидаемая и так долго откладываемая. Ну когда же, когда же?

В ее глазах появились слезы. Муж обнял ее.

— В том прощальном письме, которое Марион оставила для тебя на столе, любимая, и которое ты так часто перечитываешь, — там ведь написано, что должны пройти годы, прежде чем это может свершиться. Ты же помнишь?

Грейс достала из-за корсажа письмо и поцеловала.

— Да.

— И что все эти годы, как бы счастлива она ни была, она станет с нетерпением ждать минуты, когда вы встретитесь, и все разъяснится. И что она от всего сердца молит тебя сделать то же самое. Ведь так?

— Да, Альфред.

— И то же было во всех письмах, которые она прислала с тех пор?

— Кроме последнего, несколько месяцев назад: в нем она говорила о тебе, о том, что стало тебе известно; о том, что мне предстоит узнать сегодня, сегодня вечером.

Альфред посмотрел на быстро садящееся солнце. Скоро закат, то самое, назначенное время.

Грейс серьезно взглянула на мужа и положила руку ему на плечо.

— В том первом письме, которое я столько раз перечитывала, есть кое-что, о чем я никогда не говорила тебе, Альфред. Однако сейчас, когда близок закат, и уходящий день дарит нам умиротворение, я больше не могу держать это в тайне.

— И что это, любовь моя?

— В том первом письме Марион написала, что, уезжая, ты оставил ее на мое попечение. И теперь она оставляет на мое попечение тебя, что она умоляет и заклинает меня — во имя моей любви к ней, во имя моей любви к тебе — не отвергать ту привязанность, которую, как она надеется (она точно уверена — так было написано) ты перенесешь с нее на меня, едва затянется рана, — и что она умоляет и заклинает меня принять эту привязанность и ответить на нее.

— …и что это снова сделает меня счастливым, Грейс. Она и вправду так написала?

— …и что твоя любовь сделает меня счастливейшей из женщин, — ответила жена, и он сжал ее в своих объятиях.

— Послушай меня, дорогая, — сказал он. — Нет. Вот так. — И он мягко вернул ее голову, которую она было подняла, обратно к себе на плечо. — Я знаю, почему ты раньше никогда не читала мне этот отрывок. Знаю, почему никогда не намекнула — ни словом, ни взглядом. Я знаю, почему моя Грейс, мой самый искренний и верный друг, так колебалась, прежде чем стать моей женой. И понимание этого… Господи! Как я благодарен Тебе, что Ты доверил мне это драгоценное сердце!