Рождественские истории - Диккенс Чарльз - Страница 60

Альфред прижал жену к груди; на ее глазах снова выступили слезы, только теперь это были слезы радости. Он вздохнул и перевел взгляд на дочь. Марион-младшая сидела на низенькой скамеечке у ног родителей и увлеченно составляла букет. Отец окликнул ее:

— Смотри, какое небо красивое.

При этих словах Грейс быстро подняла голову.

— Альфред, солнце садится. Ты не забыл — до наступлении заката…

— …ты узнаешь всю правду о Марион.

— Всю правду, всю, — повторила она умоляюще. — Больше не останется тайн. Так было обещано. Разве нет?

— Именно так.

— До заката в день рождения Марион. Видишь солнце, Альфред? Как быстро оно садится?

Он обнял жену за талию и заглянул в глаза. Сказал спокойно:

— Дорогая Грейс, ты все узнаешь не от меня. Правда придет из других уст.

Она слабо повторила:

— Из других уст.

— Да. Я знаю твое верное сердце, твою отвагу. А больше ничего и не нужно. Ты сама сказала: время пришло. И оно пришло. Скажи мне, готова ли ты перенести это испытание? Испытание, удивление, потрясение. Вестник ждет у ворот.

— Вестник? — переспросила Грейс. — Вестник чего?

— С меня взяли обещание больше ничего не говорить. Понимаешь?

Грейс шепнула:

— Не решаюсь подумать.

Что-то было такое в спокойном взгляде Альфреда, что ей стало страшно. Она снова спрятала лицо у него на плече, дрожа, моля о минуте отсрочки.

— Смелее, жена! Вестник ждет у ворот. Найди в себе силу духа — узнать, что он принес. Закат солнца в день рождения Марион все ближе. Ну же, Грейс, смелее!

Грейс подняла голову, взглянула на мужа и сказала, что готова. И сейчас, когда она стояла и смотрела на него, ее лицо так напоминало лицо Марион в те давние дни, что вызывало изумление.

Альфред шел к воротам, ведя с собой дочь. Грейс подозвала ее, — произнеся при этом имя своего дитя и имя беглянки, — и прижала к груди. Малышка, едва ее отпустили, снова заторопилась за отцом.

Грейс осталась она.

Страх, надежда… Она застыла, глядя на удаляющиеся фигуры.

Ах, кто это? Кто возник из теней, появился на пороге? Чей это силуэт — в белом одеянии, шелестящем в вечернем воздухе? Вот пришелица склоняет голову на грудь отца, прижимается к любящему сердцу. Боже всемогущий! Вот она высвобождается из его старых рук — и с рыданием, с движением, полным бесконечной любви, бросается в объятья Грейс.

Ох, Марион, Марион, милая сестра! О, любовь всего сердца! Что за несказанная радость, безграничное счастье — снова тебя увидеть!

Нет, это не греза, не сон, не созданный надеждой и страхом призрак! Это Марион, настоящая, живая, родная Марион! Такая прекрасная, счастливая, не омраченная выпавшими на ее долю испытаниями; такая возвышенно прекрасная: она подняла лицо к яркому закатному солнцу — дух, спустившийся на землю, чтобы утешать и исцелять.

Вцепившись в бессильно осевшую на скамью сестру и улыбаясь сквозь слезы, Марион упала на колени и обняла Грейс обеими руками, не отводя жадного взгляда от ее лица; и под лучами закатного солнца, в его мягких лучах, в спокойствии подступающих сумерек обретенная вновь беглянка наконец нарушила молчание; ее голос, такой тихий, ясный; ее милый голос прозвучал в тишине.

— Когда я жила в родном доме, Грейс, куда вернулась сейчас…

— Подожди, родная! Минуточку! О, Марион, я снова слышу твой голос!

Снова слышать любимый голос! Это было так сильно, так мучительно.

— Когда я жила в родном доме, Грейс, куда вернулась сейчас, я любила Альфреда всей душой. Ах, как я его любила! Я бы умерла за него, не пожалев собственной юности. И глубоко в сердце я никогда не переставала его любить, ни на миг. Ни на миг. Хотя с тех пор минуло время, и все прошло, и ушло, и все изменилось, у меня душа разрывается, как представлю, что ты, так чисто и верно любящая, могла подумать, что тогда я не любила его по-настоящему. Я никогда не любила его сильнее, Грейс, чем при нашей разлуке и его отъезде. Я никогда не любила его сильнее, чем в тот день, когда сбежала.

Сестра потрясенно посмотрела на Марион.

— Однако, сам того не понимая, он получил в дар еще одно сердце. — Марион мягко улыбнулась. — Еще одно, задолго до того, как я поняла, что мое тоже принадлежит ему. Твое сердце, моя дорогая сестра, — такое жертвенное, такое преданное, такое благородное… В нежной привязанности ко мне ты решила отказаться от своей любви, оборвать нить, держать свое чувство в секрете от чужих глаз. Но мои глаза… они ведь были наполнены той же нежной привязанностью к тебе и благодарностью, как они могли не заметить? Я легко читала в глубинах твоего сердца. Я видела, какая борьба там происходит. Я знала, как ценит, как любит тебя Альфред — хотя и иной любовью. Однако также я знала и свой долг. Я каждый день видела перед собой пример следования долгу, твой пример. И я знала, что должна воздать тебе за все, что ты сделала для меня. Я молилась и молилась. Не могла заснуть, все вспоминала слова Альфреда, сказанные им в день прощания: существуют тихие битвы, ведомые ежедневно, и полем брани для них служат наши сердца. Я вспоминала стойкость и мужество, которые ты никогда не проявляла напоказ, и сама набиралась мужества и решимости. Мое испытание казалось мне куда легче твоего. Тот, кто читает в наших сердцах, знает: в моем сердце не было горечи или муки, только чистая радость, — когда я решила, что не стану женой Альфреда. Что ему суждено стать моим братом, не супругом. А его женой станешь ты, — если мне все удастся; а я никогда, никогда (Грейс, как же я его любила!) не стану его женой!

— Ох, Марион! Марион!

Младшая сестра еще крепче обняла старшую.

— Я старалась выглядеть безразличной. Это было так трудно, да и ты всегда стояла за него горой. Я старалась показать тебе свою решимость, однако ты не слушала — не желала ничего слушать. К его возвращению время отсрочек подошло к концу. Я знала, что пора действовать решительно, что я должна успеть прежде, чем между нами всеми возобновятся прежние отношения. Я знала, что это только принесет лишнюю боль, продлит муку для нас троих. И я знала, что мой побег приведет историю к тому финалу, который и должен у нее быть, — и что мы обе в конце концов будем так счастливы, Грейс! Я написала доброй тетушке Марте, с просьбой укрыть меня в ее доме; я поведала ей только часть истории, не всю, — и она в своей доброте пообещала меня принять. А пока я колебалась, ведя борьбу со своей любовью, — мистер Уорден, по совершенной случайности оказавшийся у нас в доме, поневоле мне помог.

Грейс побледнела до синевы.

— После твоего побега мне было так страшно — стоило только представить, как тебе живется. Ты ведь никогда его не любила. Ты вышла за него замуж, принеся свое счастье мне в жертву!

Марион привлекла сестру к себе.

— Майкл Уорден тогда собирался тайно уехать за границу, уехать надолго. Перед отъездом он прислал мне письмо, честно описал все свои обстоятельства и перспективы — и предложил руку. Он заметил, что предстоящее возвращение Альфреда меня не радует. Он искренне полагал, что мое сердце молчит; возможно, надеялся, что когда-нибудь позже я сумею его полюбить; а возможно, считал мое безразличие к нему показным. Не знаю, не могу сказать. Однако я хотела, чтобы ты сочла меня полностью, целиком потерянной для Альфреда, безнадежно, окончательно потерянной. Понимаешь, родная?

Грейс внимательно, с сомнением изучала лицо сестры.

— Я встретилась с мистером Уорденом и доверилась его чести; разделила с ним мою тайну. Накануне его и моего отъезда. Он сохранил все в секрете. Понимаешь?

Грейс смотрела с полной растерянностью. Она слушала — и не слышала.

— Сестричка моя хорошая, — позвала Марион, — послушай меня. Не смотри как на незнакомку. Есть страны, моя дорогая… там те, кто борется с запретной любовью, кто пытается ее избыть, кто желает изгнать из сердца бессильные и безнадежные грезы, удаляется от мира, затворяется за толстыми стенами, отринув от себя всю любовь и все искусы жизни. Отринув самое жизнь. Навсегда. Когда так поступают женщины, они принимают имя, столь дорогое и тебе, и мне, и зовут друг друга «сестрами». Однако могут быть другие сестры, Грейс: они не укрываются за тяжелыми дверями, они живут в широком мире под вольным открытым небом, существуют среди людей и их повседневных забот, стараются помогать им и подбадривать, — и извлекают тот же самый урок; их сердца по-прежнему живы и молоды, открыты счастью и всем его проявлениям, — и они могут смело заявить: битва давно отгремела, победа давно одержана. Это и обо мне тоже, Грейс! Теперь понимаешь?