Белые волки. Часть 3. Эльза (СИ) - Южная Влада - Страница 8

И плевать, что родители не разрешают видеться с мальчиком, который нравится, приводят какие-то аргументы, кричат и топают ногами. Ты молода, сильна, ты двигаешь миры, ты имеешь право любить того, кого хочешь. И он тоже любит тебя, и нет сомнений, что вы созданы друг для друга и будете счастливы вместе всю жизнь. А родители… да что они в этом понимают?

И ты доказываешь, ты шагаешь вперед семимильными шагами, ты борешься без устали за возможность видеть мир таким, каким хочешь. Вселенная вращается вокруг тебя, как гигантский четко выверенный механизм, а ты пинаешь и пинаешь ее шестеренки, чтобы ускорить или изменить их ход.

А потом вдруг понимаешь, что родители были правы.

Эльза, конечно, поняла это не сразу. Сначала, как и положено, она боролась, бунтовала и доказывала. Ненавидела отца за его двуличие и жестокость, презирала мать за ее слабохарактерность. Она мечтала сбежать из-под родительского надзора, во сне и наяву грезила о том, как обретает свободу, тем более и шанс у нее имелся. Старший брат обещал ей поддержку и помощь, и где-то там ее ждал любимый человек. Вырваться бы к ним — а остальное уже не важно.

Днями и ночами, с того самого момента, как отец увез ее, рыдающую, и заставил бросить Алекса при смерти на пустыре, Эльза просила темного бога послать ей Димитрия для спасения. Он единственный с детства не подчинялся родителям, а силой и властью уже сравнялся с отцом. Ему не составило бы труда освободить сестру, увезти с собой, а Алекс так пострадал из-за нее, что никакая испорченная репутация Эльзу бы теперь не остановила. Она должна была находиться рядом, помогать залечивать его раны, ухаживать за ним. Ведь они так любят друг друга — разве можно бросить любимого в беде?

Наконец, ее просьбу услышали, и Димитрий все же пришел к ней. Но уже не как брат.

Что она почувствовала, когда он поцеловал ее? Что провалилась в какой-то кошмар, который совершенно не мог с ней наяву случиться. С самого детства Димитрий мучил ее, заставлял плакать, кусал и щипал ее, а Эльза то ненавидела его, то боялась, то жалела, но, подрастая, он стал другим, и в какой-то момент словно тонкая ниточка протянулась между ними. Она приняла его неправильность и простила, и все чаще мысленно занимала его сторону в ссорах с отцом. Стала видеть в старшем брате не только боль и тьму, но и крепкое плечо надежного защитника и мудрый совет хорошего друга.

Но она никогда не видела в нем мужчину.

И тем не менее, именно Димитрий открыл ей глаза на то, как на самом деле выглядит страсть. С Алексом все было по-другому: Эльза ни разу не теряла уверенности, что контролирует ситуацию и сможет остановить себя и его в любой момент. Несмотря ни на что их любовь была чистой, и светлой, и нежной, очень нежной и красивой. С Димитрием она не контролировала ничего. Только ощущала выжигающую похоть внутри него, грубое мужское возбуждение в сильном теле, когда он прижимался к низу ее живота, и видела бесконечный ужас в его глазах. Алекс хотел ее любить, Димитрий желал ее трахать, и даже при всей своей неопытности Эльза интуитивно определила, в чем здесь различие.

Как мог брат так предать ее? Зачем окрылил, заставил поверить в исполнение любых желаний, подбивал сопротивляться родительской воле? Да, предал, потому что превратил их близость в больное влечение, их только-только зарождающееся душевное тепло и доверие друг к другу — во что-то грязное и мерзкое. Эльза и себя ощущала грязной и мерзкой и корила за то, что спровоцировала его. Родители были правы, что запирали Димитрия с рождения. С самого начала они понимали, что в нем нет надежды на исправление и дальше станет только хуже. В нем нет добра, нет света, нет даже намека на что-то хорошее, и все, к чему он прикасается, становится испорченным. Эльза, конечно, сама виновата, что тянулась к нему. Родители видели его насквозь, а она — нет. Она жалела его и любила сестринской любовью и искренне хотела помочь, а он прикоснулся к ней так, как никогда не касался даже Алекс… забыть бы это, да не получается.

Отцу она ничего не сказала. Молчала и пожимала плечами в ответ на все расспросы. Она не знает, зачем Димитрий явился домой. Она не слышала, что брат делал и с кем разговаривал. Признаться бы, пожаловаться хоть матери, чтобы утешила, чтобы объяснила, почему так и есть ли здесь вина самой Эльзы, поделиться хоть с кем-нибудь моментом, который без конца крутится в голове и мешает спать. Ведь бывает же с дурными снами — расскажешь и больше не страшно…

Тогда Эльза попробовала открыться тому, кому доверяла больше всех. Кристоф все чаще пропадал где-то, но поговорить охотно согласился.

— Это из-за Димитрия, — робко начала она и замялась, подбирая слова.

— А что с ним? — удивился брат. — Слуги шепчутся, что видели кровь на полу. А ты знаешь, что тут было?

— Нет, — Эльза, и правда, не видела, что творилось в соседней комнате. Только слышала. Крики Димитрия, глухие удары и снова крики, а затем, после продолжительной паузы, низкий, хриплый, чужой смех, в котором с трудом угадывался голос брата. Тогда она едва ли могла пошевелиться, каждую секунду опасаясь, что он вернется к ней. — Димитрий… он меня пугает…

— Он всех пугает, Эль, — хмыкнул брат и потрепал ее по плечу. — Даже нашего отца. Даже рыночных. Ты слыхала хоть раз, что про него говорят за площадью трех рынков?

Крис принялся пересказывать ей сплетни, а Эльза смотрела в его лицо и слышала только восхищение старшим братом. Могла ли она вмиг разрушить этот идеал своим признанием? Окунуть ее обожаемого близнеца-братишку в неприглядную реальность, как Димитрий поступил с ней самой? Нет, не могла, потому что на собственной шкуре поняла, как это больно — разочаровываться в том, кого любишь.

Больше Эльза никому не сказала ни слова.

Вселенная продолжала вращаться вокруг, но Эльза не видела смысла пинать шестеренки. Чего доброго сунешь палец — отхватит полруки. У нее, конечно, оставался Алекс, но как им теперь быть вместе? Она не знала.

А потом Северина сообщила, что Алекс никогда ее, Эльзу, по-настоящему и не любил.

Нет, сначала подруга все скрывала. Берегла ее от разочарований, словно хрупкую вещь — от тряски. Видимо, что-то в Эльзе и в самом деле надкололось, потому что после визита Димитрия и ее последующего погружения в себя даже Виттор сменил гнев на некоторую милость и разрешил Северине приходить. Тюремщика, правда, пока не снял, но хоть какой-то отдушине его дочь порадовалась. После долгой разлуки она поняла, что тосковала и по Северине тоже. Подруга поддержала Эльзу, заверила, что все хорошо, что Алекс не так уж и пострадал, а врачи быстренько поставили его на ноги и уже отправляют домой.

Эльза выдохнула с облегчением, ей казалось, что отец не жалел сил, выбивая из ее парня дух. Возможно, так почудилось от страха и волнения. Если Алекс быстро поправился, значит, увечья были несерьезными. Может, не такой уж папа и монстр? Правда, выходить на связь Алекс не торопился. Эльза слала и слала ему записки через Северину, писала слова поддержки и любви и осознанно пустые, но все же обещания, что никто их не разлучит, спрашивала, не обижается ли, и просила прощения за отца. Сначала подруга объясняла ответное молчание тем, что у Алекса болит рука, поэтому он не может писать, и успокаивала, что скоро откликнется. Но затем Эльза стала подозревать недоброе.

— Ты врешь мне, да? — приперла она Северину к стенке во время очередного визита.

Та села на подоконник, покачала ногой и отвела глаза.

— Я не со зла, Эль. Поверь, я не хотела ничего плохого, — протянула она и мучительно покраснела.

Эльзу кольнуло предчувствие.

— Расскажи все, как есть.

— Крис мне поведал по секрету, что ты вены резала… — Северина посмотрела на нее круглыми испуганными глазами, — я не прощу себе, если буду виновата…

— Я не стану больше резать вены, — успокоила ее Эльза, гадая, насколько же страшные ожидают новости. — Сделала это под влиянием эмоций и давно все осознала.

Да, эмоции тогда бушевали, но времена, когда она пинала шестеренки и бунтовала против правил, остались примерно там же, где и вера в бескорыстную помощь старшего брата.