Ночь с пылким негодяем - Хоукинз Александра - Страница 2

— Давай-ка, Роберт. Тебя ждут темнота и крысы. — Рыча от натуги, она поволокла брата по грязному полу. — Слуги найдут тебя раньше родителей. Впрочем, они тебя ненавидят не меньше моего, так что могут не услышать твоих сдавленных криков пару деньков.

Слуги предпочитали не вмешиваться в дела хозяев. Ни один из них не решился рискнуть головой, когда Роберт загнал ее в угол у маслодельни, повалил на землю и жестоко, со знанием дела надругался над ней. В последние годы, когда ее тонкая фигурка постепенно наливалась и приобрела женственные формы, не она одна замечала его совсем не братские взгляды, которые он бросал на нее. Ее многие предупреждали, что хозяйский сын рано или поздно не сможет сдержать свою похоть. Однако никто не оградил ее от этого унижения, никто не встал на ее защиту. А когда она рассказала миссис Ройлз о том, что совершил ее сын, та заявила, что Кэтрин сама виновата в случившемся.

— Я даже слезинки не пророню, если от этих ударов у тебя теперь мозги набекрень, — пробормотала она, тяжело дыша после большого физического напряжения. Кэтрин опустилась на пол рядом с бесчувственным телом, подобрала подол, открыв потертые грязные чулки, и быстро стянула их один за другим. — Если б могла, станцевала бы джигу на твоей могиле, да только твоя мамаша позаботится, чтобы меня на ближайшем суку вздернули за такое святотатство, и не станет разбираться, почему я это сделала.

Скривившись, она уперлась руками в молодого человека и перекатила его на бок. После этого скомкала один из чулок в шарик.

— Открой-ка ротик, кузен, — промолвила она и с удовольствием запихнула грязный чулок в его вялый рот. Вторым чулком она завязала его рот так, чтобы он не смог выплюнуть кляп.

Кэтрин осталась довольна результатом своих усилий. Роберт наверняка взбесится, когда очнется, но в ее намерения не входило задерживаться здесь, чтобы насладиться победой. Она встала и пошла к двери за веревкой, которую он там уронил. Пару минут ушло на то, чтобы связать ему лодыжки. Чтобы он не дополз до двери, оставшимся концом веревки она привязала его ноги к ближайшему деревянному столбу.

Роберт застонал, веки его дрогнули — сознание начало возвращаться к нему.

Она явно ударила его недостаточно сильно.

Приоткрыв затуманенные глаза, он нахмурился, соображая, кто перед ним. Через минуту глаза его резко распахнулись, сдерживаемое путами тело дернулось.

— А я уж думала, что мы расстанемся не попрощавшись! — Кэтрин потрепала его по щеке. — О, не нужно так бояться. Кто-нибудь тебя найдет и освободит.

Роберт что-то промычал, и по выражению его лица Кэтрин поняла, что вряд ли это был комплимент.

Она встала и сделала вид, что стряхивает с платья грязь.

— Твоя мать притащила меня сюда, чтобы я подумала о своих бесчисленных грехах. Предлагаю тебе сделать то же самое. Быть может, крысы сжалятся над тобой и перегрызут веревку. Прощай, кузен. Больше мы с тобой не увидимся.

Не обращая внимания на нечленораздельные звуки, издаваемые связанным, она направилась к двери. Подняв по дороге лопату, Кэтрин закрыла за собой дверь, после чего направилась в дом, чтобы собрать необходимое в дорогу.

К тому времени, когда вернутся мистер и миссис Ройлз, Кэтрин будет уже далеко от Дипхилл-Грина.

Глава 2

22 июня 1817 года, Лондон

— И это бордель? — промолвил Кристофер Кортленд, граф Вейнрайтский, ошеломленный роскошью внутреннего убранства «Золотой жемчужины».

— Уж не театр, это точно. Тебе напомнить, что это из-за тебя, Фроста и Дэра нас тут не желали видеть до полного возмещения ущерба? — сухо промолвил Саймон Уиндем Джефферс, маркиз Сэйнтхилл, или просто Сэйнт. Он тоже был поражен роскошью борделя, хоть и старался не подавать виду. Вообще-то такие слова, как «вкус» и «великолепие», редко когда приходят в голову в публичном доме. Заведение открылось три дня назад, и сейчас детали обстановки этого «храма греха» и его загадочная хозяйка живо обсуждались в клубах, притонах и игорных комнатах. Каждый мужчина в Лондоне хотел сюда попасть. Поговаривали, что сам его королевское высочество принц Уэльский пожелал в частном порядке осмотреть «Золотую жемчужину» за день до того, как массивные дубовые двери распахнулись для широкой публики. Он якобы остался настолько доволен, что объявил заведение достойным своего августейшего попечительства. Впрочем, даже если так и было, это ничего не значило. После того как нескольким известным джентльменам было отказано в приеме, всем захотелось побывать за этими дверями.

— Напоминает миниатюрный дворец, — заметил Гэбриэл Хаусли, граф Рейнкортский, переводя взгляд с мраморных статуй, украшавших парадный зал, на богинь из плоти и крови, которые занимали гостей, пока ливрейные лакеи сновали из номера в номер с бокалами шампанского и портером на серебряных подносах.

— Син и Фрост купили разрешение на вход? — поинтересовался лорд Хью, предпочитавший называться Дэром.

Все они обзавелись прозвищами еще в юности. Большинство этих прозвищ были сокращенной формой их фамилий, некоторые, такие как Фрост, Рейн и Син[1], в большей степени передавали отличительные особенности натуры. Семеро из них (Син, Рейн, Дэр, Вейн, Хантер, Фрост и Сэйнт) дружили с детства и сообща зарабатывали, надо сказать, весьма дурную репутацию. Когда-то кто-то назвал их порочными лордами, и с тех пор это прозвище закрепилось за ними. Они даже гордились своим вызывающим поведением и полагали своим долгом нарушать спокойствие привилегированного общества, к которому принадлежали по праву рождения.

— Какая разница? — отозвался Сэйнт. — Зная Сина, можно не сомневаться, что ему, чтобы заполучить разрешение, достаточно было пустить в ход свое знаменитое обаяние.

Смех Хантера привлек к себе всеобщее внимание. Этого янтарноглазого красавца герцога ростом шесть футов и два дюйма уже окружили несколько женщин.

— Нет, дело не только в обаянии. Держу пари, молва о нас уже дошла до ушей хозяйки. Если среди клиентов заведения будут порочные лорды, это только увеличит славу «Золотой жемчужины».

— Раз не нужно благодарить Фроста за этот приятный вечер, мне не интересны подробности нашего везения, — сказал Сэйнт, мановением руки отсылая лакея, который приблизился к ним с шампанским на подносе. В горле у него было сухо, но он предпочел бы что-нибудь покрепче, чем эта шипучка.

Вейн дружеским жестом положил руку ему на плечо. Он считался самым младшим в их группе, хотя на самом деле был на семнадцать дней старше Хантера. В свои двадцать два Вейн так и не поборол юношеской склонности к излишествам и досадной страсти к вину.

— Согласен. Мы никогда не узнаем, как все было, и лично я предпочитаю провести время в обществе вон той симпатичной блондиночки, что стоит у двери, а не выслушивать весь вечер похвальбу Фроста по поводу того, какой он умный.

— А ты подсунь ему эту блондинку, — предложил Сэйнт, и Хантер с Рейном согласно закивали, — и он найдет своему языку другое применение. — С этими словами он ушел искать бренди.

Разговор продолжился без него.

— Не удивлюсь, если окажется, что Фрост и Син уже заполучили лучших лошадок в конюшне, — пробурчал Вейн.

— Они не эгоисты. — После этих произнесенных успокаивающим тоном слов Рейна у Сэйнта промелькнула мысль: а может ли вообще что-нибудь поколебать вечное спокойствие графа?

— А ведь верно! Помню, однажды вечером…

Сэйнт не стал дослушивать рассказ Дэра о том, что случилось однажды вечером, а направился к широкой лестнице, чтобы спуститься в зал.

Зал являл собою восхитительное зрелище: повсюду роскошная лепнина, мраморные статуи, богатые гобелены, а наверху, в центре потолка, барельеф, изображающий падение Адама и Евы, — напоминание о том, что в «Золотой жемчужине» нет места невинности и целомудрию. Сэйнт раскланялся с несколькими джентльменами и замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть статуи и картины. Было видно, что при оформлении помещения не экономили, и Сэйнт про себя похвалил хозяйку за прозорливость, благодаря которой в Лондоне появилось заведение, привлекательное во всех отношениях даже для самых утонченных аристократов. Бордель вполне мог бы сойти за городской дом какого-нибудь дворянина, и даже Сэйнт вынужден был признать, что осмотр заведения доставляет ему удовольствие.