Универ Вредной магии (СИ) - Шин Миара - Страница 45

Мы застыли, восторженно глядя на взрослую мудрую ведьму.

— А у нас? — с придыханием спросила Кларисса.

— А у нас… — Эльвира Жутковна усмехнулась. — У нас, девчонки, приворотные зелья качественные, чтобы любовь с первой ложки и до гроба… Не нашего, естественно.

Стоим в шоке.

У русалок тоже шок, а еще им обидно — триумф-то обломали, и потому одна из красоток громко так заявила:

— Подумаешь — зелье! Ваше зелье сначала свари, опосля в мужика влей. А нам одной песенки хватает, дабы сердце мужицкое привлечь, да…

— Да двух месяцев не пройдет, как пой — не пой, а мужик сваливает, — резюмировала наша преподавательница.

Половина русалок разгневанно вскочила. Несколько сиганули в море, отрастили хвосты обратно, отчего вода вокруг них вспенилась, и умчались в морские глубины переживать позор своего поражения. А мы сразу и очень сильно Эльвиру Жутковну зауважали.

— А знаешь что, Элька, — одна из русалок, такая с самыми пышными формами, вдруг вскочила, руки в бока уперла, гривой огненных волос тряхнула, — я тебя, почитай, лет пятьдесят знаю, но что-то ни одного мужика рядом не видела! Чай, сбегают через минуту?

— Нет, — ведьма посмотрела на солнце, прищурясь, и добавила: — Я, может, и ведьма, да любви настоящей хочу, без зелий, песен да чар. В моем возрасте чистоту ценишь, Вилья, а мужиков как прически менять — это не по мне.

Русалка вспыхнула, головой тряхнула, и волосы ее вмиг серебристо-лунными стали, и она явно еще что-то хотела сказать, но тут наша ведьма лениво так поинтересовалась:

— Эльф тоже сбежал, да?

И русалка, ничего не ответив, фыркнула и умчалась в море. Бег «от бедра» впечатлил однозначно, но мы вообще после всего дышать боялись.

— Чего застыли? — беззлобно спросила Эльвира Жутковна. — Поторапливайтесь, а то на обед не успеете.

И мы торопливо начали сдирать и смывать паутину, опосля разделись, оставив вещи сушиться на солнце, и с визгом побежали купаться. День был жарким, вода теплой и чистой, а чья-то рука, властно легшая на мое плечо, холодной и огромной….

Рука? На моем плече?!

Медленно, очень медленно я повернулась и узрела огромные сине-зеленые глаза, белые волосы до плеч, белую бороду, белые, сверкнувшие в улыбке зубы…

— Уй-й-й-й-й-й! — раздался чей-то визг.

— Не визжи, — поморщившись, попросил морской царь.

— А-а-а-а! — заорала я.

— Не ори, — русал тяжело вздохнул всей своей могучей грудью.

— Т-т-т-твою мать, — выдохнула я, завороженная размерами мускулов.

— И не ругайся, — пристыдил он меня.

И тут до меня дошло, что мужик… ну, в смысле русал, он ведь рядом совсем, а мы купались-то не особо одетые… в одном белье, ибо народу вокруг не наблюдалось, а русалы к ведьмам не подплывают, потому что опасаются. И тут над словно притихшими волнами послышался ленивый голос нашей преподавательницы:

— Какие-то проблемы, Стася?

Морской царь бросил недовольный взгляд на ведьму, затем вновь с улыбкой посмотрел на меня. И вот чего он улыбается, а? Вот стоит же и улыбается… Здоровый такой. Мне вода по плечи, ему по середину тела. И борода у него до груди. И улыбается. Уж и ведьмочки плескаться перестали, замерли, глядят с интересом. А царь морской вдруг шире улыбнулся и молвил:

— За сердце твое доброе, за дело хорошее, за тепло душевное проси у меня, Станислава Григорьева, чего хочешь!

Смущенно смотрю в воду. Мимо проплыла рыбка… У морского царя от талии и ниже хвост рыбий, кстати, так что, кроме той самой рыбки, более и не видать ничего… И самое главное — этого я приворотным зельем-то не поила, значит, за другое доброе дело расплата настала. Понять бы еще, за какое.

— Так, — задумчиво проговорила я, — русалки сами виноваты, и вообще я их, между прочим, не трогала.

И взгляд на царя морского из-под ресниц быстрый такой, чтобы по его реакции понять, в тему или не в тему. Но русал нахмурился и вопросил басом:

— Русалки?

Не оно.

— В ваших водах не рыбачила, — начала отмазываться я.

— Теплее, — вдруг улыбнулся морской царь.

— Эм, чего? — не поняла совершенно.

— С рыбами связано, — подсказал он.

Стайка серебристых мальков проплыла мимо. Проследив за ними взглядом, я задумчиво повторила:

— Не рыбачила, правда.

Издав тяжелый вздох, морской царь протянул руку, коснулся кончиком трезубца воды, и острие зажглось золотым сиянием. Сияние нарастало, нарастало, нарастало… и вдруг отделилось от трезубца, махнуло хвостиком и поплыло ко мне золотой рыбкой. Самой настоящей взрослой золотой рыбкой! И эта золотая рыбка подплыла, поднялась на волне, умильно заглянула в глазки и вопросила:

— Чего тебе, старче… э-э… тьфу! Здорово, спасительница!

У рыбки был бас. Нехилый такой, грудной, как у мужика-извозчика, курившего десять трубок в день и не гнушавшегося горилкой с ранней зорьки.

— З-з-здравствуйте, — испуганно ответила я, отступая почему-то к морскому царю.

Не, он тоже дядька внушительный, но голос все же как-то помягче будет.

— Обниматься идешь? — вопросил русал. — Ох ты ж радость девичья, обнимательная!

И меня сжали в объятиях так, что разом хрустнули все кости. После по плечу похлопали столь сильно, что спина заныла. И припечатали:

— Не надо, не благодари.

У меня глаза, полные слез, и после похлопываний всю перекосило.

— Ну, — царь морской похлопал по второму плечу, и перекос исчез насильственным методом, — бывай, Станислава Григорьева. Да помни, добрые дела — они завсегда награду находят.

С этими словами он добродушно, как ему, наверное, казалось, расхохотался, отчего у меня в голове зазвенело, потрепал по макушке и исчез во всплеске морских вод!

В тот момент я еще не понимала, что расплата за добро уже близка.

Никто не понял. Пока золотая рыбка не пробасила:

— Все, свобода, мать вашу! Так, девка, где мой аквариум?

— Аквариум? — я все еще не поняла.

— Ну дык, — рыбка с самым мужиковатым видом сплюнула, — за доброту твою, за тепло сердешное, за то, что рыбок золотых из плену басурманского спасла, наш царь тебя и наградил.

— Чем наградил?

Рыбка гордо выпятила грудь колесом и пробасила:

— Мной!

Сделал добро — готовься к расплате.

— Аквариум, говорю, где, захухря недалекая? — грозно вопросил золотой рыб.

С перепугу я плюхнулась в воду и ушла в синее море с головой. И главное, там бы и осталась — тихо, тепло, хорошо и спокойно, но Агата нырнула за мной, ухватила за руку и потащила вверх, а наверху началось:

— Слушай, давай не будем?! — разорялся золотой рыб. — Мне восемнадцатый самоубивец в хозяевах даром не нать и за водку не нать!

И почему мне снова захотелось уйти под воду, а?

— Григорьева, — раздалось с берега, — учти — утонешь, в университет можешь не возвращаться.

Заявление Эльвиры Жутковны вызвало странный диссонанс в моем восприятии действительности, но главное я поняла — смерть у них явный повод к отчислению. Интересно, а трупы подобная дискриминация сильно расстраивает? Не, ну так, чисто теоретически…

— Из воды вылезай, валандайка вертлявая, — басом добавил рыб. — Аквариум мне! Вместительный! И червячков, красненьких, жирненьких! И чтобы водоросли свежие, а не пожухлые, и чтобы…

— Всенепременно! — заверила я, разворачиваясь и начиная стремительный заплыв к берегу. — Вот сейчас в универ слетаю, аквариум са-а-а-амый большой приволоку и непременно, обязательно заберу столь ценный дар за дела добрые, за тепло сердешное… Да чтобы я еще хоть раз… В смысле я быстренько! А вы плавайте пока, отдыхайте, стало быть!

К концу тирады я доплыла до берега, плыть было недалеко, выбежала из воды, игнорируя заинтересованные взгляды ведьмочек, торопливо оделась, не дожидаясь, пока белье просохнет, и молитвенно воззрилась на Эльвиру Жутковну. Ведьма ведьму, как говорится…

Она и поняла все с первого взгляда.

— Девочки, — преподавательница поднялась, — немедленно возвращаемся, Григорьевой еще аквариум подобрать надо бо-о-о-ольшой-пребольшой, с червями и водорослями.