Универ Вредной магии (СИ) - Шин Миара - Страница 52

— Стася, — дернув головой в попытке скинуть мои пальцы с его губ, прорычал Владлен Азаэрович.

И шея такая широкая, мужественная, и даже кадык красивый.

— Станислава, пожалуйста, прекрати, — взвыл декан чертового факультета.

Не, ну такие губы красивые, просто ни глаз не оторвать, ни пальцы, вот.

Мы, видать, пришли куда-то, потому что Владлен Азаэрович взбежал по ступеням, рыкнул на кого-то «Изыди, Мара» и после прошел в дом, затем взлетел на второй этаж и понес меня в спальню. В животе как-то сладко и тепло заныло и стало еще приятнее.

— Не дыши так, — рявкнул на меня декан. — Мрак, придется простынь порвать.

— Зачем? — томно поинтересовалась я, снова водя пальчиками по недочертовским губам.

Отвечать никто не стал. Владлен Азаэрович внес меня в свою спальню, уютненькую такую, в бежево-золотистых тонах, поднес к постели и…

— Раздеть нужно, — доверительно сообщила ему, потянувшись поближе к манящим меня губам. — Я же по пустыням всяческим прямо на песке валялась, нельзя меня прямо вот так в кровать укладывать.

В спальне раздался рык. Какой-то протяжный и обреченный.

— Спать будет неудобно, — обвивая шею декана уже двумя руками, прошептала я. — Песок там везде, а у меня кожа нежная. Хотите, покажу?

— Г-г-григорьева, — меня грубовато поставили на ноги, что ничуть не помешало продолжать обнимать мужика за шею, после решительно от себя отцепили. — Ты сама раздеться сможешь?

И даже врать не пришлось, когда я весело и торжествующе ответила:

— Нет, меня ноги не держат и руки не слушаются. А вы. — и я с придыханием притиснулась ближе, — вы такой сильный, мужественный, красивый. вы точно справитесь.

— Аут, — простонал почему-то вконец несчастный Владлен Азаэрович.

Не став комментировать, потерлась щекой о его грудь, прижимаясь всем телом.

— Григорьева, — голос у декана осип, — ты постой минутку, тут где-то кикимора ошивалась, лучше она тебя разденет.

— Не-е-е, — запротестовала я, коварно расстегивая пуговку на животе Владлена Азаэровича так, чтоб посягательства не заметил, — она на меня плюнет.

Вторая пуговка тоже была аккуратно расстегнута. И третья. А некоторые продолжали стоять, запрокинув голову вверх и тяжело дыша при этом. Пришлось поторопить:

— Владлен Азаэрович, а я, между прочим, в кроватку хочу, а вы меня вот совсем, ну ни капельки не раздели. Стыдно, Владлен Азаэрович.

— Стыдно будет утром, и не мне, Стасенька, — хрипло ответил он.

Утро представилось мне крайне далеким и растяжимым понятием, а потому внимания не заслуживало вовсе. Зато кое-что другое внимания очень даже требовало.

— Корсет жмет, — захныкав, жестоко соврала я. — Лежала-то на песке, неудобно.

Владлен Азаэрович, перестав смотреть в потолок (и что он в нем нашел, вообще не понятно), медленно опустил голову, взглянул в мои честные-пречестные, наивные-пренаивные, искренние-преискренние глаза и сдался.

— Руки вверх, Стась.

Подняла. И взгляд стал вконец и честный, и невинный.

Укоризненно покачав головой, декан чертового факультета, не заметив, что у него, между прочим, уже все пуговицы на животе расстегнуты, потянулся к завязкам на корсете. Осторожно, чтобы не дергать, развязал ленту, после высвободил все крючки и хрипло выдохнул, едва я вздохнула свободной грудью. Нет, там еще сорочка коротенькая была, не на голое же тело корсет цеплять, но она была такая тоненькая и полупрозрачная. — Теперь юбка, — продолжая стоять с поднятыми руками, напомнила я застывшим недочертям.

Владлен Азаэрович тихо выругался, но затем медленно, скользя по всей мне напряженным взглядом, опустился на корточки, взялся обеими ручищами за мои бедра, на ощупь разыскивая застежку. А она сзади! А я ему говорить об этом не стану, потому что и от взглядов, и от прикосновений ну вообще так на душе хорошо. И руки у декана чертового факультета такие теплые, даже почти горячие, и дыхание моего обнаженного живота касается, и от него даже рубашечка колышется, и приятственно…

— Стасенька, — спустя длительное, тщательное и поглаживающее исследование моих бедер заговорил Владлен Азаэрович, — а застежка где?

— Сзади, — не стала я врать.

— Да?! — ручищи стиснули основательно. — А молчала ты почему?

— А чего говорить? — невинно поинтересовалась я. — Мне и так хорошо.

Глухой рык, после чего декан чертового факультета сжал в объятиях и лицом уткнулся в мой живот. Совсем приятно стало! И замечательно, и сладко.

Жаль, что совсем-совсем ненадолго, потому что Владлен Азаэрович, игнорируя мое приятственное состояние, резко развернул и, придерживая за талию одной рукой, второй начал старательно разыскивать застежку. А там молния потайная… Но я опять-таки молчу, потому что мне совсем хорошо.

— Стасенька, — раздалось рычащее через некоторое время, — застежки нет. Судя по тому, что я вижу, юбку зашивали прямо на тебе.

Томно вздохнув и подумав, что уже устала держать руки поднятыми вверх, я их опустила, причем не куда-нибудь, а на голову недочерта, с наслаждением погладила смоляные волосы и прошептала:

— Это не логично, Владлен Азаэрович, сама я шью преотвратно, а на мне с утреца зашивать было некому. Застежка там, потайная, вы ищите лучше, не отвлекайтесь.

Молчание и хриплый вопрос:

— Это из-под подола расстегивать?

Вообще-то нет, но…

— Да, — млея от приятственности, вру декану.

Мужская ладонь скользнула под юбку. Не удержалась, скользящим движением прошлась по полупопиям… Прошлась еще разок, остановилась на правом, погладила. После Владлен Азаэрович вопросил:

— Стасенька, застежка где?

— Точно не на попе, — блаженно улыбаясь, промурлыкала я.

Тихий отчаянный стон. Затем очередной вопрос:

— Сама расстегнешь?!

Можно, конечно, но:

— А что мне за это будет? — невинно поинтересовалась у недочерта.

Теперь позади зарычали. Потом подумали. После хрипло ответили:

— Я, пока расстегиваешь, руку убирать не буду.

И попе окончательно приятственно стало, потому что ладонь у Владлена Азаэровича большая, теплая, нежная.

— Идет, — мгновенно согласилась на все вообще согласная ведьма и завела руку за спину.

Вторую тоже завела, чтобы край придерживать. А потом ме-е-е-е-едленно, ну очень ме-е-е-е-едленно потянула молнию вниз.

И я бы еще медленнее расстегивала, но позади, кажется, вовсе дышать перестали, а мне недочерты в обмороке и даром не нать, и за деньги не особо, мне бы в полной боевой готовности и абсолютном согласии на обнимания да лобызания, и потому пришлось с представлением завязывать.

— Все? — хрипло спросил Владлен Азаэрович, едва я от расстегнутой застежки убрала руки.

— Вниз стянуть, — проинструктировала я насчет дальнейших действий.

Снова хриплый стон.

— Стасенька, — судя по голосу, мне тут не полуобморочные, мне тут с сердечным приступом деканы сейчас достанутся, — а давай сама.

— А самой не так приятственно! — обиженно возразила.

Стон.

Затем опять же рывком Владлен Азаэрович развернул меня к себе лицом и резко сорвал юбку вниз.

И все.

И я стою, прикрыв глаза и вся в ожидании. И он сидит, и даже опять не дышит. И я стою. И он сидит. И я не выдержала и напомнила:

— Чулки теперича.

А там внизу все так же практически не дышали.

— Ну Владлен Азаэрович, — пользуясь возможностью, погладила черные волосы декана, — ну давайте, чуть-чуть осталось, что же вы такой непоследовательный, на половине пути дышать перестали, а?

Запрокинув голову, на меня посмотрели тяжелым, почти черным взглядом глубоких, как омуты, зеленющих глаз. И такой это был взгляд, что на какой-то миг, где-то очень глубоко внутри, шевельнулась совесть. Но тут недочерт выдохнул сквозь стиснутые зубы, тепло его дыхания коснулось обнаженного животика, и снова очень приятственно стало, что совесть тут же опять впала в спячку.

— Чулки, — напомнила я, выставив правую ногу чуть вперед.

— Стася, — голос у Владлена Азаэровича вконец странный стал, хрипло-сиплый, едва слышный такой, — я же сорвусь, Стася, а наутро мы оба жалеть будем.