Новый год по новому стилю (СИ) - Горышина Ольга - Страница 61

       Теперь они оба смотрели на меня: снизу вверх, а я и снизу и сверху покрывалась испариной. Что он только что сказал? Ребёнку? Про меня…

       — Давай спросим у мамы, — продолжал Гриша будто издалека. В голове у меня шумело синее море его глаз. — Любит она меня или нет?

       И снова две пары синих глаз смотрели на меня, но я молчала, проглотив распухший язык. Да и вопрос ещё не был задан. Он ведь просто предложил спросить у мамы…

       — Мама, ты любишь Гришу?

       Вот Люба и спросила, но я все равно не ответила. Или не отвечала слишком долго. Долго для Гриши, продолжающего сидеть у моих ног.

       — Ну, любишь? — Да, он выдержал паузу очень по-дьявольски, с улыбочкой, и добавил: — Гришу?

       Будто я не поняла, о ком идёт речь. Хотя как такое поймёшь? О чем он?

       И Люба повторила их общий вопрос по-детски медленно, почти по слогам — как и надо для неразумной мамаши:

       — Мама, ты любишь Гришу?

       Они прижали меня к стене в прямом смысле. Я чувствовала спиной зеркальные створки стенного шкафа. К счастью, на спине нет глаз, и я не увижу то, что видят эти двое: моего лица.

       Если Гриша сейчас не шутит, то это в сто крат обиднее — услышать признание в любви вот так, в прихожей, при ребёнке: будто он спрашивал, довольна ли я январской погодой? Нет, не довольна. Зимой должен идти снег. Настоящий. Пушистый. И подобные вопросы задают при свечах или хотя бы под пледом, но там он спрашивал лишь одно: хорошо ли мне?

       Ночью мне было хорошо, а сейчас стало плохо — с неворочающимся во рту языком.

       — Гриша, я…

       Ну же, скажи это… Мысль изречённая может и ложь, а вот признание — оно как сказочное заклинание… из трёх слов: я — тебя — люблю. Произнесённых быстро, почти скороговоркой, пока вместе с испариной из меня не улетучилась последняя смелость.

       — Ну вот… — выдохнул Гриша, точно говорил заклинание вместе со мной, и поднялся, став почти на голову меня выше: — Теперь жених может на законных основаниях поцеловать невесту. Да, Люба?

       Он снова смотрел на мою дочь. Наверное, Любина мать так пылала, что он боялся сжечь глаза.

       — А мама — невеста?

       Господи, Люба… Уймись хотя бы ты!

       — Ну не жена ж… — засмеялся в ответ Гриша, и у меня сжалось сердце и перехватило дыхание. — У неё пока нет белого платья. Только белый пуховик.

       Он снова поднял глаза и руку… Но не обнял, а отодвинул меня от шкафа. И я, как заржавевший робот, со скрипом всунула руки в рукава пуховика, который Гриша распахнул для меня.

       — А будет?

       — Что? — не понял детского вопроса взрослый болван.

       — Платье. Белое. Ты купишь?

       Люба, откуда этот глагол — купишь?

       — Куплю. Конечно, куплю…

       Откуда? От верблюда по имени ГАВ. Купит… Он все купит… Наплевав по ходу пьесы на все приличия…

       — Готовы?

       У него все было готово. Все было в машине. Кроме нас.

       Мы шагнули на лестницу. Он захлопнул дверь и хлопнул меня. По плечу. Или просто опустил на него руку. Слишком тяжёлую — или это я слишком ослабла под его чрезмерным напором по всем фронтам.

       — Должок вернёшь? — что за вопрос к качающейся даме…

       И он вернул губы мне на щеку. Только щеку.

       — Все сказанное мною можешь использовать против меня… — его губы скользнули мне на ухо. — Я действительно тебя люблю. И надеюсь на твою ответную любовь не только на физическом уровне…

       Так и будем стоять подле закрытой двери квартиры, в которой Люба только что решила мою судьбу?

       — Гриша… Ты спешишь.

       — Лиза, я опоздал…

       Он говорил тихо, чтобы ребенок не слышал. А ребенок болтался на лестнице, что-то там напевая себе под нос — второй этаж, падать некуда. А мне есть куда — и это, увы, обморок, а не мужские объятия.

       — Или поспешил… жениться. Я же не знал, что где-то живешь ты и мы когда-нибудь встретимся.

       Я перебила его. Точно перебила, пусть и шепотом:

       — Ты любил жену. Зачем ты это сейчас отрицаешь?

       — Ничего я не отрицаю, — он прижался к моему лбу своим. — И до сих пор люблю Ульяну… Как друга. Понимаешь, я женился на подруге, но так и не стал для нее чем-то большим. Как и она — для меня. Не знал, что может быть что-то другое с женщиной… С другой женщиной… Лиза, я не хочу об этом… Не сейчас, не сегодня. Просто верь в мои слова, как в них верю я. Пожалуйста… Ты мне нужна, очень нужна… В постели, на кухне, в офисе, черт возьми… Заявление она напишет! По собственному желанию…

       Он отстранился и поднял руку — я дернулась, непроизвольно, решив, что Гриша схватит меня за нос, как недавно Любу. Но он только провел пальцами по моей горящей щеке.

       — Мы напишем заявление. Но другое. Вместе. Я даже Паркер для этого куплю. На сдачу с платья, идет?

       Я вжалась щекой ему в ладонь, а собиралась ведь отстраниться и отчитать.

       — Мы знакомы неделю… — голос дрожал.

       — Три месяца. И не смей говорить моим про неделю, — усмехнулся Гриша. — Ты что, замуж не хочешь? Или тебе фамилия Мороз не нравится?

       — Ты не Мороз, — только и сумела пролепетать я.

       А он продолжал ухмыляться.

       — Пока Вербов. Но это довольно легко поменять. В той семье останется довольно Вербовых мужского пола. Чего тебя не устраивает? Знаешь же по собственному опыту, что и замуж выйти, и развестись довольно легко… Было бы желание. У тебя оно есть?

       — Люба ждет… — воспользовалась я своей единственной оставленной мне Вербовым защитой.

       Я следила за ее плясками у перил. Он тоже весь разговор косил туда глаза, а сейчас на секунду взглянул в мои — прямо, больно, заставив меня зажмуриться.

       — Гриша, не сейчас…

        — Конечно, не сейчас. Сейчас зима. Еще и без снега. Июнь тебя устроит? Или лучше июль?

       — Гриша…

        — Елизавета Аркадьевна, вы еще какое-нибудь слово, кроме «Гриша», знаете?

       Я распахнула глаза — широко. Ну, насколько позволял мой миндалевидный разрез глаз.