Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Корецкий Данил Аркадьевич - Страница 455

Некоторые отъезжающие в чинах хлопотали у двух багажных вагонов, прикрепленных к хвосту пассажирского состава. У нас, слава богу, этих забот не было – ничего из мебели решили не брать. У Зои в Москве маленькая комнатушка с двумя кроватями и столом – больше не впихнешь. К тому же новое назначение я должен был получить в министерстве обороны. А куда пошлют, еще неизвестно. Не исключено, что за тысячи километров от Москвы. Так что же, тащить за собой еще и громоздкие деревяшки?

Специальный состав был укомплектован местными вагонами – наши заметно шире, у них другая колея. Отъезжающие офицерские семьи получали в свое распоряжение двухместные купе. Нас это вполне устраивало, Я на одной нижней полке, Зоя с четырехлетним карапузом – на другой. Непривычные для нас узкие верхние полки из никелированных трубок, обтянутые плетеной веревочной сеткой, предназначались только для нетяжелой ручной клади. Более многочисленные офицерские семьи умудрялись пристраивать туда своих малолетних отпрысков, затягивая их на ночь для верности ремнями. Восторгам ребятни не было конца. Они, особенно мальчишки, напропалую бесились на своих «кроватях», изображая Тарзана, так что ремни оказались очень кстати – хоть какая-то страховка.

Наш Толян, насмотревшись на восторги сверстников, тоже запросился наверх:

– Нах обен! Нах обен!

– Скажи по-русски! – потребовала мать.

– Верх! Верх!..

Бедный парнишка! Из-за наших с Зоей частых перемещений то из Будапешта в Вену, то из Вены опять в Будапешт, а месяца через два-три обратно он вынужденно стал полиглотом. Никак не мог сообразить, бедолага, с кем и на каком языке разговаривать, и поэтому шпарил сразу на трех. Скитались мы, особенно в Будапеште, по комнатам, предоставленным комендатурой в частных квартирах, военной столовой не пользовались, а офицерского сухого пайка вкупе с моей скудной зарплатой в местной валюте едва хватало на одно только пропитание. Вот и пришлось Зое устраиваться на работу в совместное советско-австрийское предприятие «Цистерсдорф», в советско-венгерское «Боксито-алюминий», в другие организации подобного же рода. Я был занят по службе с утра до ночи, Зоя трещала в машинописном бюро даже по выходным. А Толя весь день проводил с домработницами – венгерками или австрийками, в зависимости от страны, куда меня в данный исторический момент бросали на прорыв. Домработницы не говорили по-русски, и Толя тоже. Начинал-то он рядом с мамой, первые его слова были, естественно, русские, а потом вдруг парнишка окунулся в совсем другие языковые стихии. Сначала Пирошка обучала его премудростям нелегкой венгерской речи, и он стал нас с Зоей одаривать, просыпаясь, вместо "С добрым утром" тяжеловесным «Ио регелт киванок». Ведь мы видели его только по утрам. Поздно вечером, когда подходило время нашего с Зоей совместного ужина, Толя уже досматривал третий сон.

Но вот Пирошку сменила венская сладкоежка Рози, не выговаривавшая, как и большинство австрийцев, мягкое русское «л». Сынуля сразу же стал называть себя не как до сих пор – Толя, а вычурно, на местный иностранный манер: Тола. "Тола кушайт", "Тола бай-бай"…

Встревожившись, мы сменили Рози на фрау Пшебильски. Она утверждала, что, как прирожденная полячка, шляхтичка из Лемберга, вполне сможет говорить с ребенком по-русски и даже довольно прилично произнесла в доказательство несколько русских фраз: «Благодарю, высокорожденный господин», «Как пожелаете, многоуважаемая мадам».

Мы обрадовались и приняли ее с ходу. Но через два-три дня выяснилось, что познания фрау Пшебильски в русском и ограничивались только несколькими такими чисто служебными фразами. Дальше – больше. К нашему ужасу, она оказалась любительницей горячительных напитков. Днем водит Толю не столько по венскому городскому парку, где им положено гулять до обеда, а все больше по окрестным трактирам, где «Толу» быстро узнали и зауважали как сами трактирщики, так и завсегдатаи их заведений. Фрау Пшебильски, не торопясь, впитывала рюмочку ликера или кружку с пивом, а наш полиглот, указывая пальчиком на столики, на двери, окна, вешалку и другие предметы, четко выговаривал их названия на русском, венгерском и немецком языках, потешая пьющую и жующую публику, зарабатывал аплодисменты, а иногда и карамельку. А фрау Пшебильски, завершив чарочку, принималась сама демонстрировать способности своего питомца:

– Тола, вас ист дас?

– Бутилка, ювег, флаше, – незамедлительно следовала тяжеловесная триада.

– Унд вас ист дорт?

– Водка, палинка, шнапс…

Аплодисменты – и дрессировщица гордо раскланивалась с веселящейся публикой.

По чистой случайности зрителем одного из таких представлений стал наш сосед по дому, интеллигентный порядочный австриец. От него стало известно и нам.

Мы с Зоей растерялись, не зная, что предпринять. Ясно было, что ни с какими иностранными домработницами ребенка больше оставлять нельзя, с ним должна сидеть мать.

А кто же тогда будет кормить и одевать семью?

Слава богу, за нас этот сложный вопрос решило командование. Поскольку моя миссия по работе с венгерскими молодежными организациями благополучно завершилась созданием единого Союза трудовой молодежи Венгрии, а с гораздо более малочисленной организацией «Свободная австрийская молодежь» начинал работать другой офицер, меня, старожила австро-венгерских мест, решено было отправить из Центральной группы войск в распоряжение Москвы.

И вот мы на вокзале в окружении друзей ждем отправления специального военного состава из Вены через Будапешт к советской границе. Там, в Чопе, переберемся в другой, советский пассажирский поезд, и через сутки будем в Москве.

Самые томительные минуты перед отправлением поезда. Все уже сказано. Все добрые пожелания прозвучали. Уже и Толя, стоя среди дядей и тетей в своей новой шубке, выдал по требованию публики значительную часть своего репертуара на трех языках. Ему надоело, и он уже нетерпеливо тянет маму за полу ко входу в вагон:

– Пойдем! Менюнк! Геен вир!

– Сейчас, сейчас! Вот дядя-железнодорожник свистнет в свой свисток и тогда…

– Что? Тешшик? Вас?

А железнодорожник все тянет и тянет.

Ну вот наконец длинный прерывистый свист. Мы быстренько забираемся в тамбур. Поезд идет, медленно набирая скорость. Провожающие, тоже истомившиеся в ожидании, с повеселевшими сразу лицами машут нам вслед.

Все! Прощай, Вена! Прощай, заграница!

Идем в свое купе и начинаем устраиваться. Сундучок с посудой, тяжелые чемоданы, узлы, конечно, посередине. Свертки с постельными принадлежностями – на полки.

– А где же Толя? – встревоженно озирается Зоя.

– Где, где? Отправился по вагону знакомиться. «Как ваше имя? А невет, тешшик? Ир наме, битте?»… Вот его шубка на вешалке. На вокзале, значит, не остался.

И все-таки, слегка обеспокоенный, я выхожу в коридор.

Да вот он, наш малыш, рядом, в соседнем купе.

– Стол! Астал! Тиш! – доносится оттуда полиглотский залп сына.

– Можно? – спрашиваю.

– Пожалуйста, пожалуйста!

Захожу в купе. Хо! Знакомый! Полковник Журавлев из архивного отдела. Крупный знаток истории, профессор, преподавал до войны в Московском архивном институте. А из армии после победы его не демобилизовали. Посадили на австрийские архивы искать исторические документы, имеющие отношение к России периода наполеоновских войн и революции 1848 года.

– Ваш? – смеется, пожимая мне руку. – Представьте себе, обучает меня премудростям иностранной речи. Ну кто бы мог подумать: «стол» по-венгерски – «астал»!

– Толя, пойдем, не надоедай дяде.

– Что вы, что вы, наоборот, мне с ним весело. Видите, я один в купе. Может быть, в Будапеште кого-нибудь подсадят… А вы в отпуск?

– Нет, совсем.

Мы разговорились. Полковник Журавлев едет в Москву по личному делу. А если уж точно – на свадьбу дочери.

– Что вы говорите! Поздравляю, поздравляю! А когда свадьба?

– Послезавтра.

– Как раз успеете.

– Дай-то бог!