Попаданка ректора-архивампира в Академии драконов (СИ) - Свадьбина Любовь - Страница 82

Стоп.

Кажется, что-то подобное уже было.

Моргаю. Но обрамлённый серебряной лепниной потолок в виде звёздного неба никуда не девается. На вид небо будто настоящее. Если бы не попадающая в поле зрения лепнина по верхней части стен, на которых чередуются гладкие белые простенки со светильниками и цветные панно, изображающие разные пейзажи, словно двери в иные миры, я бы подумала, что кто-то не слишком умный спилил столбики балдахина и вытащил меня вместе с кроватью на улицу.

Не хватает ещё ночной прохлады, разного стрекота и шелеста листьев, так что я определённо в помещении.

Потолок здесь изумительный (для страдающих бессонницей – звёзды считать и о вечном думать), но мне как-то быстро наскучивает его разглядывать, и я приподнимаю голову.

В кресле возле кровати сидит Санаду с фолиантом на коленях. Смотрит на меня. Пристально и немигающе. В отличие от меня, валяющейся здесь в одной тонюсенькой сорочке с кружевами, он одет прилично. Хотя уже немного странно видеть мужчину в рубашке с жилеткой, но без сюртука.

Санаду продолжает молча на меня смотреть.

А у меня уже шея затекает, так что опускаю голову обратно на подушку и сообщаю:

– Вы похожи на маньяка, караулящего свою жертву.

– Вы так спокойно об этом говорите…

– Ну, беспокойство против маньяка не поможет. Но если вам хочется… – прижимаю ладонь к обтянутой кружевами груди и «испуганно» лепечу: – О, вы похожи на маньяка, караулящего свою жертву!

Фыркнув, Санаду, судя по тихому щелчку, откладывает массивный фолиант в металлической оправе на столик рядом с креслом.

– На ваше счастье, я не маньяк, – в его голосе чувствуется улыбка.

– Вот уж действительно повезло, – приподнимаюсь на локтях.

Взгляд Санаду застывает на моей груди.

– Вы не будете спрашивать, – он заглядывает мне в лицо, – кто вас переодевал?

– М-м, – не понимаю я. – А это имеет какое-то значение? Впрочем, если для вас важно это обозначить, можете рассказать.

Наконец, сажусь. Голова слегка кружится, но головокружение намного лучше, чем 5D галлюцинации.

– А если это сделал я? – гордо выдаёт Санаду и чуть склоняет голову набок.

– Вы в этом признаться хотите или почву на будущее прощупываете? – Оценив его вытянувшееся лицо, отмахиваюсь, – да ладно, не смущайтесь вы так, даже если переодевали – ничего страшного.

– Почему вы думаете, что я смущаюсь? – задирает бровь Санаду.

– Потому что вы так настойчиво пытаетесь обсудить этот незначительный эпизод.

– Незначительный? – Санаду приподнимает и вторую бровь.

Вот как у него так получается? Ладно, одну бровь приподнять можно, но, не отпуская эту, и вторую так же приподнять, не тараща при этом глаза от напряжения – высший пилотаж.

Санаду явно ожидает ответа, и я поясняю:

– Вам определённо больше восемнадцати, так что обвинение в совращении несовершеннолетних мне не грозит. Да и раздетой вы меня уже видели при купании, – я всё же пробую поиграть бровями и вдруг застываю от внезапной мысли. – Но если вы девственник, и вас сильно смущает вид обнажённого женского тела, то извините за… э-э, моральную травму.

И я натягиваю одеяло до самой шеи: вдруг и правда…

Санаду так и сидит неподвижно с поднятыми бровями. Чёрные бездны его глаз абсолютно не читаемы, хотя выражение лица…

– Это не было вопросом, – поспешно вскидываю руку. – Всякое в жизни бывает, и беречь себя до брака – это нормально…

Невольно задумываюсь о его реальном возрасте. А вдруг ему тысяча лет, а он ни разу не?..

– Кхм, – Санаду возвращает брови на их законное место. – Судя по выражению вашего лица, вы так не считаете.

– Просто задумалась о вашем возрасте.

– Мда, пожалуй, это было бы… долговато, – тоже задумывается Санаду.

Глубоко так задумывается.

То ли представляет свои пенсионные годы совсем без этого, то ли подсчитывает, как давно не.

Впрочем, какая мне разница? Делаю жалобные глаза:

– А можно мне платье… в качестве моральной компенсации за то, что вы меня своим маньячным видом напугали? И завтрак…

– Мы вроде договорились до того, что моральная травма у меня. Поэтому компенсировать должны как раз вы, – Санаду широко улыбается.

Глаза его весело блестят, а я изображаю ужас и прикрываю рот ладошкой:

– Так значит, вы девственник?

Отрывисто засмеявшись, Санаду запрокидывает голову. Но в нарочитом веселье мне чудится неловкость. От удивления даже спрашиваю:

– Что, правда?

– Нет, конечно, – не глядя на меня, мотает головой Санаду, и чёрные пряди скользят по его плечам и спинке кресла. Поглаживая подлокотники, Санаду смотрит в потолок, позволяя любоваться своей скульптурной шеей с чуть островатым кадыком. – Вообще-то это я должен был смутить вас намёками и вопросами, а не наоборот.

А он красивый. Не модной красотой здорового цвета кожи, чувственных губ, квадратного подбородка и шкафообразной ширины плеч, а будоражащей красотой стремительного хищника – гепарда… или пантеры. Невольно вспоминаются прикосновения к его телу: жилистый, гибкий, невероятно сильный, даже жарко становится – как тогда, в танце. А бледность тоже по своему интересна: делает его похожим на произведение искусства… на статую.

Ну и придёт же такое в голову!

– Кому должны меня смутить? – возвращаюсь к разговору.

– Моему скверному характеру, конечно, – Санаду облокачивается на подлокотник и упирает подбородок в кулак. – А то как так: девушка просыпается в моей постели и даже сохраняет нервы целыми? Не порядок!

Улыбка его становится всё шире…

– Прежде чем укладывать меня в свою постель, вашему скверному характеру стоило бы задуматься, а хватит ли силёнок потревожить мои нервы.

– А если я скажу, что вы, напившись чудо-чая, бессовестно меня домогались?

Ну, подумаешь, кору пощупала немного, а он сразу думает плохое.

– То, что я не помню, не считается, – картинно пожимаю плечами. – Но можете высказать претензии тому самому чаю.

А если и не только кору щупала, не переживать же о том, чего я не помню и за что не отвечаю.

– Я не говорил о претензиях, – хмыкает Санаду.

– Вы просто моральную компенсацию выбиваете за то, что я вашу кровать заняла, и вы из-за этого не выспались? Так я не по своей вине. И вообще жертва: вдруг меня за это ваши поклонницы обидят?

Чёрные глаза Санаду распахиваются шире. И у меня холодеет в груди: моя невинная фраза напоминает ему о Маре.

Но Санаду быстро берёт себя в руки и даже улыбается:

– Я бы на вашем месте больше волновался о том, что факультет менталистов узнает, кто же виноват в моём плохом настроении из-за недосыпа. Они страшнее отжимавшихся некроманток будут.

– Тогда мне надо скорее покинуть вашу постель, – на краю обширной кровати я замираю, сначала осматривая софу, каминную полку, три резные двери и, наконец, обращая взгляд на Санаду. – А вы мне одежду принесёте? Или мне в сорочке с одеялом наперевес здесь расхаживать?

– Почему бы не в сорочке? – приподнимает бровь Санаду. – Вас вроде даже обнажённый вид не смущает.

– Зато он очень смущает вас, – показательно вздыхаю я. – Не хочу нанести вам ещё большую моральную травму. Не расплачусь ведь потом!

– Ладно, сейчас принесу вам одежду, – встаёт Санаду и исчезает во всполохе серой дымки.

Теперь видно, что углы его дорогущего на вид кресла набиты… орехами. С горкой.

– Марк Аврелий…

Тут же с завитка лепнины под потолком выглядывает знакомая мордочка. Буквально миг нужен рыженькой молнии, чтобы добраться до меня и привычно усесться на плечо.

Не бросил Санаду его одного, орехи в своих роскошных апартаментах прятать позволяет… хороший он всё-таки. Добрый.

А я даже не расспросила, что там с этим чаем и сущностью.

***

Добрый Санаду тем временем, опершись на стол в кухне своего особняка, невидяще смотрит перед собой. Его отросшие когти медленно и неумолимо продавливают отполированное железное дерево, но Санаду этого не замечает.