160 шагов до Лео (СИ) - Астров Соль - Страница 8

— Соня! Уж кофе остыл, а все круассаны съедены давно!

Я открыла окно и зафиксировала ставни, посмотрела вниз.

Красная герань, фиолетовые цикламены пестрели в белых деревянных ящиках на отросшей щетине вечно-зеленой травы. Мимоза бесстыдно развесила плюшевые желтые ветви над соседскими гортензиями.

Бабуля в розовом пеньюаре с сигарой во рту убирает сорняки с цветов и ее окрикивает женский голос из соседнего окна:

— Сандра, ты когда свою мимозу пострижешь? Посмотри: она не дает дышать моим цветам. Не заставляй жаловаться нашему соседу-адвокату.

— Ох, Синьора Рита! У меня тоже есть друг-комиссар. Только, пожалуйста, перестань удобрять нас аппетитными запахами запеченных свиных ребрышек и шоколадной кростаты (разновидность итальянского песочного пирога). Здесь от одних ароматов не только мимоза, но и я поправляюсь. Смотри, и внучке моей фигуру испортишь. Мне ее еще замуж выдавать.

— Внучка? К тебе внучка приехала? Ну надо же! А покажешь нам ее?

— Как только разбужу эту соню.

— Уверена, что она такая же хорошенькая, как и ее бабушка.

— Разве, что моложе и сигару еще не курит. А что ваш внук?

— Леонардо? Ни свет ни заря уже куда-то с Энцо улизнул, — я услышала, как она пшикала пульверизатором для цветов.

— В мои семнадцать тоже никто знал, где я, — я уловила в голосе бабушки напряжение и вспомнила историю ее детства, которую ни один раз рассказывала баба Нюра.

Когда скрипнула дверь, она крикнула с нижнего этажа:

— Эй, соня! Табак тебя знает, как можно столько спать!

— Ну ба! Сегодня суббота! — откликнулась я недовольно из своей комнаты.

Бабушка не собиралась сдаваться:

— Вот именно. Стало быть, дел больше, чем обычно. Заграница не любит лентяев.

Не думаю, что она нервничает из-за того, что должна впервые показать мне свою кондитерскую. Бабуля загремела посудой на нижнем этаже, где находилась кухня.

Я соскочила с постели и нырнула в ее комнату. Кровать идеально заправлена — ни одной складочки! Рядом с зеркальным плательным шкафом стоит открытая обувница с двадцатью парами обуви всех мастей. На прикроватной тумбе — недокуренная сигара в хрустальной пепельнице и черная шляпа с маленькой вуалью. Та самая, в которой она впервые появилась в моей жизни. Я подошла к зеркалу, примерила ее и произнесла:

— Сан-д-ра! Вот она тебе, батенька, и заграница! Хоть имя меняй!

От голоса бабушки за спиной я подпрыгнула:

— Это еще зачем? У тебя красивое, многообещающее имя. Уверена, что все твоя мать. В ее стиле.

Я удивилась: — Так ты ее даже не знала!

Она не придала значения моим словам и сняла с меня шляпу, стряхивая пыль:

— Пришла пора ее убрать. Я больше не хочу повода для ее использования. Ну же, давай, поторопись!

Я вернулась в свою комнату. Буржуйка! У меня теперь личные покои с полутороспальной кроватью, платяным шкафом, тумбочкой со старинным абажуром и туалетным столиком с пуфиком! Я покружилась по комнате, потом натянула джинсы, белый свитер, кроссовки и куртку — бабушка по приезде сразу же занялась моим гардеробом, оборудовала под меня гостевую комнату. Я побежала по коридору до лестницы, ведущей вниз. Но чего-то не хватало. А, конечно: очки! После смерти родителей у меня резко ухудшилось зрение. Как сказал психолог, я с трудом видела свое будущее, тем более за границей. Вернулась за ними в комнату, металась, как юла, но не нигде их не находила. Бабушка коршуном стояла в дверном проеме. На ней были джинсы, туфли на каблуке, бежевая блузка и пиджак чуть темнее из плотного джерси. Какая же она у меня красавица!

— Бабушка, куда подевались мои очки? Я их вечно теряю, — рассердилась я.

— Глаза по ложке, а не видишь ни крошки! Главное, чтобы сердце всегда оставалось с тобой. Ну, же, поторопись! — жестко сказала она, спустилась вниз и зазвенела ключами за дверью. Через мгновение я уже бежала по лестнице из корабельной сосны в кухню. Здесь облицовка из кремовой плитки освежала темное дерево гарнитура, а белые с вышивкой занавески вместо дверок делали ее уютной и даже романтичной. В таком же стиле скатерть, покрывающая большой круглый стол посредине кухни, а на нем фарфоровая ваза, благодаря которой я приобрела новую привычку: на ходу утащить две миндальные печеньки к себе в карман. Это слишком вкусно, чтобы оставлять их здесь в одиночестве!

Наконец, через сад мы выходим на улицу. Идем мимо желтых двухэтажных домов, с пестрой геранью, затем сворачиваем направо и примерно через сто пятьдесят метров подходим к площади.

— Пьяцца Сан-фран-че-ско, — читаю я указатель.

Большое облако сахарной ватой повисло над остроконечной колокольней из красного кирпича, такого же, как и остальная часть собора. Весенний ветер теребит мою новую укладку, разбирая ее по волосинке, — мы только что вышли с бабушкой из парикмахерской и я себе очень и очень нравлюсь. Теперь каждую субботу мной будет заниматься ее доверенное лицо, парикмахер Альдо.

Когда мы поравнялись с высоким жгучим брюнетом в белом плаще, они с бабушкой любезно поздоровались. Он даже поцеловал ей руку. Затем раскрыл плащ и достал из внутреннего кармана черного пиджака визитку, протянул ее бабушке. Кажется, на поясе блеснула кожаная кобура. Или мне показалось? Я поправила скользящие по вспотевшему носу очки.

По шершавой, пористой брусчатке суетно ходили голуби и ворковали. Вдалеке сидела влюбленная парочка и бесстыдно целовалась. Я закрыла глаза от слепящего солнечного света и представила себя и Леонардо на их месте под певучую речь бабушки с усатиком в плаще. Сколько времени мне понадобится, чтобы научиться бегло лепетать, как они?

Тут Сандра горячо попрощалась со своим собеседником и, покачав головой, сказала:

— Табак его знает, где его носило все это время! А как он любит круассаны с фисташками из Бронте! Самый безотказный трюк с мужчиной, будь он не только комиссар, — это помнить, что он больше всего любит поесть.

Я достала из кармана печенье и откусила, роняя песочные крошки к великому птичьему удовольствию. Пернатые тут же налетели, а самые наглые сели на плечи и руки, претендуя на свою долю лакомства. Я засмеялась и бросила им печенье, и, отряхнув ладони, догнала бабушку.

— Ты так легко отдаешь то, что любишь? — возмутилась она.

Я пожала плечами: к чему этот ее странный вопрос? И тут же поинтересовалась:

— Бабушка, ты ведь из-за любви сюда сбежала?

— Табак с тобой! — уклонилась она от ответа, а я прочла беспокойство на ее лице.

Наконец, мы свернули за угол и, пройдя несколько метров, оказались перед вывеской. «Fa-sol» — скандировала я. — Бабушка, что это?

— «Фа-соль»? Твоя тезка. Я влюбилась в это романтическое место, представив во что могла бы его превратить.

Мы вошли, и от запахов ванили, корицы, гвоздики у меня потекли слюнки. Внутри было еще светлее от бежевых стен, чисто-белой мебели, огромных подносов с шуршащим безе и зефиром, воздушными бантами на фиолетовых коробках. Стена напротив была украшена красно-желтыми и розовыми цепями из карамели в прозрачных фантиках. Холодильную витрину занимали торты с белоснежной глазурью, между которыми пестрели пирожные с разноцветными фруктами, печенья с шоколадом разной масти.

— Ну, как тебе?

Сандра уже переоделась и на ней были белые чепец и фартук. Меня переполняли эмоции так, что я обняла ее:

— Обалдеть, ба! Это просто кондитерский рай! А ты … как зефирная королева! Бабушка очень хорошо вписывалась это место и до меня дошло: это было именно то место, в которое она очень органично инкрустирована как самоцвет в золотое кольцо.

Сандра вынесла из кухни подносы и принялась их аккуратно раскладывать на витрине:

— Моя Беата взяла выходной. Будем как-то сами справляться. У меня ведь теперь новая молоденькая помощница. Могу я на нее рассчитывать?

Я заулыбалась, подумав о том, что жизнь довольно странно устроена: иногда мечтаешь, мечтаешь, а оно не исполняется, а порой приходит то, о чем даже не думаешь-не гадаешь.