Рябиновая невеста - Зелинская Ляна - Страница 80

И, когда Бренна вернулась и сказала, что Игвар и Лирия виделись на верхней галерее и даже поцеловались, а потом договорились встретиться на рассвете в Священной роще, последние сомнения исчезли.

Риган положила камень под подушку и легла в постель. Она закрыла глаза и представила, как её, наряженную в парчу и соболиные меха, отправляют с мерзким старым мужем прочь из Талламора, а в это время Игвар и Лирия целуются и смеются. Она представила это так ярко, будто всё это уже случилось, и такая едкая жёлчь разлилась в её душе, что даже подушка стала горячей. Она сунула руку проверить, что там с камнем, и чуть не обожглась. Камень раскалился и едва дыру не прожёг в простынях.

Риган едва дождалась полночи, ворочаясь с боку на бок, в голову так и лезли картины того, как счастливы будут Игвар и Лирия, и как она сама будет несчастна, похороненная навечно во владениях Нье'Омахов, затерявшихся среди бесконечно густых лесов. И, когда месяц поднялся над кромкой леса, означая, что полночь вот-вот наступит, она оделась, кликнула Бренну и, взяв свечу и огниво, вышла из своих покоев, закутавшись в длинный плащ и накинув на голову капюшон. Крепостные ворота были открыты из-за праздника, а перед ними вдоль рва стояли лагерем войска Талламора, которые созвали для охраны. Риган без труда пересекла мост и, дойдя до стены, у которой обычно сидели юродивые и нищие, остановилась, перевела дух и достала чёрную свечу.

Вот теперь ей на какое-то мгновенье стало страшно. И хотя здесь ей ничего не грозило, войска короля располагались совсем близко, но в последний момент закралась мысль, что, может быть, ей не стоит всего этого делать. Ведь колдовство может привести к дурному… Но едва она снова представила вместе Игвара и Лирию, а себя — в постели старого найта, то, не раздумывая, чиркнула огнивом.

Свеча вспыхнула и загорелась ровно, словно внутри фонаря. Пламя не колебалось, даже ладонью прикрывать не пришлось. Риган вдохнула и пошла вдоль стены, высматривая подходящую добычу. Кто-то зашевелился и закашлял, и она вздрогнула, но не отступилась. Шла и думала только об одном, а вдруг ей никто не попадётся? Но, будто услышав её сомнения, от стены отделилась тень, и перед Риган появился один из воинов короля. Он едва стоял на ногах, шёл, пошатываясь, держа в одной руке глиняную бутылку, и этот человек показался ей самым лучшим вариантом.

− Стой! — произнесла Риган. — Именем короля Тибрайда, отвечай, как тебя зовут?

− А ты ещё кто? — воин прищурился, вглядываясь в девушку, и приложился к бутылке.

— Я… Сестра короля! — громко ответила Риган, собрав всю свою волю в кулак.

Пьяный воин расхохотался и шагнув ей навстречу, пробормотал:

— Ага! Как же! А я тогда брат короля! Ги−ик−деон, − воин икнул и хотел снова отхлебнуть из бутылки, но в этот момент его желудок взбунтовался, и воина бурно стошнило прямо на стену.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​− Нет! Нет! Нет! — испуганно прошептала Риган.

Снова чиркнула огнивом, потом ещё раз и ещё, но свеча никак не хотела загораться. Туча скрыла собой месяц, не стало даже его скудного света, и Риган неожиданно увидела, как в темноте клубится что-то ещё более тёмное, словно дым, обвивая невидимую башню и поднимаясь всё выше и выше. А затем услышала тихий шелест, будто огромное тело ползло по каменной кладке. Риган заворожённо вглядывалась в этот мрак, и внезапно перед ней из темноты проступили глаза с узкими вертикальными зрачками, в них горело яркое пламя, и они смотрели прямо на неё. Страх сковал рёбра железным обручем, сдавил горло, заставил онеметь пальцы, а ноги — прирасти к земле. И она бы, кажется, упала без чувств, но откуда-то со стороны лагеря послышались пьяные голоса, заставив Риган моргнуть, очнуться и вынырнуть из оцепенения. В этот миг ей стало по-настоящему страшно. Страшно до дрожи в коленях и холодного пота, стекающего по позвоночнику. Она отшвырнула свечу и огниво и, подхватив полы плаща и юбку, бросилась бежать. Бренна последовала за ней, тихо причитая на ходу, но Риган не слышала ничего, кроме: «Подождите, госпожа, вы же убьётесь!».

Она, и правда, пару раз чуть не упала и смогла выдохнуть, лишь оказавшись на галерее, ведущей в её собственные покои. Заперлась изнутри, отправив Бренну за вином и велев молчать о том, где они были, а сама вымыла лицо и руки и зажгла все свечи, какие нашла в комнате. Руки дрожали, и она заляпала весь подол каплями горячего воска, но оставаться в темноте ей было страшно.

Риган всё пыталась вспомнить слова колдуньи, но от страха в голове совсем помутилось. И только после вина, которое принесла Бренна, ей стало немного легче.

Чего она так всполошилась? Ну, Гидеон! Ну мало ли Гидеонов! Может, этого пьянчугу, и правда, так звали…

Колдунья же не дура, ведь ей могут и голову отрубить за колдовство против королевской семьи! И вообще… ей всё это просто привиделось!

Она успокаивала себя, ведь Бренна не видела никакой тьмы и зрачков, а значит, всё это просто её воображение. Риган выпила так много вина, что заснула, не раздеваясь. Ей снилось что-то страшное, тёмное и кровавое, и проснулась она с тяжёлой головой от звуков рога, возвещавшего, что кавалькада охотников отправляется прочь из замка. Она подбежала к окну и успела увидеть отъезжавших охотников.

Король и главный лесничий уже были на мосту, а за ними потянулись и другие мужчины. Женщин с собой брать не стали, ведь охота на чёрного вепря — занятие опасное, это не травля лисы или зайца. А зверь, которого выследили для праздника, по словам Гидеона, был, и правда, огромен. Король гарцевал на скакуне, которого ему подарил найт Нье'Омах, отличный вороной жеребец, пожалуй, слишком горячий и норовистый для охоты, но король не удержался, желая опробовать подарок в деле.

В кавалькаде Риган увидела и Игвара с Гидеоном, которые ехали в свите короля, и от сердца у неё немного отлегло. Гидеон жив! Зря она так переполошилась!

Голова болела нестерпимо, и тошнота крутилась клубком в желудке − Риган не привыкла пить столько вина. И слабость была такой сильной, что она едва смогла вернуться назад в кровать. Она сказалась больной и не стала выходить из покоев, а Бренна заботливо отпаивала её клюквенным настоем и ромашкой.

При свете дня случившееся вчера уже не казалось чем-то чудовищным и страшным. Скорее, глупостью, в которую она почему-то так сильно поверила. А то, что ей привиделось вчера в темноте, могло и вовсе не быть правдой. Недаром же говорят: «У страха глаза велики». Она долго рассматривала красный камень, что дала ей колдунья. Он был совершенно обычным, похожим на камни в других её украшениях, и это тоже успокаивало.

Но к вечеру прискакал гонец с вестью, что король Тибрайд пострадал на охоте — упал с лошади и сильно ушибся. Весь замок всполошился, как потревоженный улей, гадая, что же будет дальше. Гонец не смог ответить, насколько серьёзны раны короля. Но когда к закату прибыла повозка, на которой лежал бледный и окровавленный король, и его осмотрел личный лекарь, стало понятно, что дело плохо.

Как рассказали те, кто был на охоте рядом, чёрный вепрь взбесился: вырвался из западни, в которую его загнали ловчие, и бросился прямо на короля. К несчастью, Тибрайд не успел ещё изучить повадки своего нового коня, и это стало роковой ошибкой. Молодой жеребец, увидев разъярённого вепря, взвился на дыбы с такой силой, что, как пушинку, выбросил короля из седла. И это падение оказалось крайне неудачным.

Риган стояла вместе с другими дамами у дверей в королевские покои и не чувствовала ни ног, ни рук. Её колотило от осознания того, что это всё, видимо, её вина.

Тибрайд велел позвать всех найтов, и за закрытыми дверями срочно собрался Янтарный совет. Все ожидали, что на смертном одре Тибрайд назовёт наследником своего сына. И толстый коротышка Хейвуд стоял рядом с Риган, совершенно равнодушно взирая на то, как королевский двор погружается в печаль. Она никогда его не любила, ведь трудно вообще придумать более мерзкое и бесполезное существо, чем её племянник. Да и в замке вряд ли найдётся хоть кто-то, кто бы хоть немного его любил. Разве что королева-мать. Но мать Риган вообще замечала только своих сыновей, дочь всегда была для неё пустым местом. Когда родился Хейвуд, мать была просто счастлива — династия продолжилась первым же младенцем мужского пола. Хотя то, что выросло из этого младенца, любить было невозможно. Но бабушка не замечала его недостатков. Зато Риган презирала племянника всеми фибрами души и надеялась всегда, что у Тибрайда будут ещё дети, а Хейвуд лопнет от обжорства или отравится сыром, например. И вот сейчас всё говорило о том, что на её глазах воплощается в жизнь худший из её кошмаров.