Соперницы - Бронте Шарлотта - Страница 66

Однако главным образом я хочу представить читателю укромный уголок, окруженный вязами со всех сторон, кроме одной, выходящей на укутанную зеленым плющом церковку и кладбище. Уголок этот, в своей защищенности и тишине, – воистину жемчужина всего пейзажа. Посреди лужайки стоит каменная плита с белой мраморной урной, на которой выбито:

Сей камень воздвигнут

над могилой

МАРИИ ГЕНРИЕТТЫ ПЕРСИ,

умершей 1 мая

лета Господня 1815

в возрасте двадцати одного года,

ее супругом

Александром Ш. Перси

Дикие цветы обвили белоснежный памятник, и в просвет между деревьями на него падал единственный луч заходящего солнца. Все это вместе с немногословной надписью наводило на светлые раздумья, а явная забота, с которой памятник оберегался от губительного действия времени и непогоды, свидетельствовала о неумирающей любви вдовца лучше самого пышного монумента и самой красноречивой эпитафии. Однако если бы тот, кому пришли в голову приведенные мысли, знал, кто этот вдовец, его бы одолели некоторые сомнения.

В упомянутый час, когда все вокруг было залито вечерним светом, калитка, ведущая к укромной лужайке со стороны леса, отворилась, и вошел высокий джентльмен, одетый во все черное. Он приблизился к монументу и остался стоять, не произнося ни слова. Выглядел этот незнакомец довольно примечательно. Он был, как я уже сказал, очень высок, статен и худ, лет сорока на вид, с лицом суровым, смуглым и необычным. Черты его выражали не печаль, а скорее задумчивость, тонкие красивые губы кривила язвительная усмешка. Он положил руку в перчатке на памятник и огляделся с таким видом, будто не ждал ничего хорошего от тех, кого может застать поблизости. Когда посторонних не обнаружилось, джентльмен снял и положил на землю шляпу, обнажив золотистые кудри и высокий аристократический лоб, так несоответствующие его брезгливо-насмешливой мине.

– Что ж, – проговорил он, обращаясь сам к себе, – вот я снова здесь. Полагаю, я изменился с прошлого года, и уж точно изменился с тех пор, как впервые стоял над этой могилой. Ах, Мэри, если бы ты могла меня сейчас видеть, то не узнала бы, а я не узнал бы тебя. Ты – прах, и в прах возвратилась. Я много бродил по миру, но не встретил никого, подобного тебе, и едва ли встречу. Интересно, что подумала бы ты о своем Александре, доведись тебе увидеть его сейчас – изгнанного из страны велением закона, сжигаемого пламенем ада, говорящего на языке методистов, кальвинистов и тому подобных и думающего при этом прямо противоположное, зовущего к республике, демократии, свободе, мечтающего о титулах и власти?.. Хм, я буду и дальше идти своим путем. Мой взор устремлен на то, что я хочу добыть, даже если схвачу не золото, но огонь. Отличный вечер, мой друг. Небо преображается в течение дня, но неизменно от года к году. Восемнадцать лет назад, когда я стоял у свежей могилы, а все прочие разошлись, оно было в точности такое же, и такие же лучи озаряли это место – тогда еще не урну, а земляной холмик. – Тут он умолк и остался стоять, опершись на памятник. Со странной улыбкой и выражением, еще более необычным, чем его всегдашнее, – отчасти скорбным, отчасти горьким и саркастическим, – он вытащил из черной коробочки миниатюру в усыпанной брильянтами оправе. То был портрет молодой женщины, белокурой, кроткого вида; в больших карих глазах угадывалась легкая грусть, придававшая всему лицу, явно молодому и очень красивому, выражение мягкой печали. Глаза как будто смотрели на сурового мужчину, державшего в руках портрет. Тот заметил это и заговорил снова: – Ах, именно так ты глядела, Мэри, когда моя натура прорывалась наружу. Ты никогда меня не останавливала, но всегда успокаивала. Темнеет. Я вынужден оставить тебя в твоем холодном сыром доме и отправиться в свой. Хотел бы я знать, как проходит время для тебя, Мэри.

Он с той же горькой улыбкой повернулся и уже собрался идти прочь, как калитка со стороны парка отворилась и на лужайку вышла девушка. Наблюдателя сразу поразило бы сходство между нею, упомянутым портретом и человеком рядом с могилой. Она была лет семнадцати-восемнадцати, хрупкая, невысокого роста. Изящные руки, маленькие ступни и узкая талия прекрасно сочетались с белокурой головкой, высоким открытым лбом и большими карими глазами, сиявшими печально и кротко. Улыбалась она мягко, чарующе, платье было модное, темное по цвету и благородное по материалу. Да и во всем ее облике, меланхоличность которого вполне отвечала старинной усадьбе, вековой роще и древним лесам вокруг, сквозило надменное величие человека, стоявшего сейчас перед нею. К нему-то, как только его заметила, девушка и устремилась.

– Отец!

– Здравствуй, Мэри. Как видишь, дитя, я здесь. Впрочем, об этом мы еще поговорим. Веди меня в дом. Как там? Ах, Перси-Холл! – продолжал он, беря дочь под руку и направляясь к лужайке перед домом. – Скажи, Мэри, милая, все ли было хорошо с моего последнего приезда? Надеюсь, все тебя здесь слушались.

– О, конечно, иначе бы я написала.

– Точно?

– Да.

– Хм.

– Ах, отец, я так удивилась, когда вас увидела, но это была приятная неожиданность. Я столько мечтала о вашем возвращении, что уже почти отчаялась. Все ли у вас здоровы? Как миледи Элрингтон? А главное, как вы сами, отец? Остальные меня заботят мало.

– Ах, Мэри! Что ж, миледи в добром здравии. Обо мне можешь судить по виду. Я не приехал бы так скоро, если бы не… Очаровательный вечер. А почему на тебе касторовая шляпа – ты ходила в гости? Наверняка по парку ты, как и прежде, гуляешь без капора.

– Нет, я ни к кому не хожу. Я не так люблю общество, чтобы тратить на него погожий вечер. Нет, я, как всегда, гуляла с Роландом.

При этих словах огромный пес подбежал к ней, заметил высокого джентльмена, коротко, радостно залаял, узнав хозяина, прыгнул на него, облизал ему руки, сунулся в лицо и тут же умчался кругами носиться по парку, распугивая оленей.

– Дорогой отец! Почему вы не приезжаете к нам чаще – ведь вам здесь так рады, – проговорила дочь, с улыбкой заглядывая ему лицо.

– Молчи, дитя. Мне не нужен ничей привет, кроме твоего.

Глава 2

Утро, озарившее на следующий день Перси-Холл, было так же прекрасно, как угасший вчера вечер, так что все поля, леса и башни этого почти английского края белели от росы и сияли золотом в лучах солнца. Достопочтенная[67] мисс Перси, согласно всегдашнему своему обычаю, встала рано, чтобы прогуляться по уединенным тропкам этой буколической местности. Ее всегдашний телохранитель Роланд, огромная шотландская борзая, весело бежал за юной госпожой, и под его защитой она неторопливо брела вперед. Большая шляпа закрывала лицо от солнца и прекрасно гармонировала с золотисто-каштановыми волосами, выразительными глазами и солнечной улыбкой. По тому, как ласково мисс Перси здоровалась со встречными крестьянами, по их сердечным, уважительным ответам видно было, как любят ее многочисленные отцовские арендаторы. В наших краях дамы лишены возможности снискать расположение селян раздачей душеспасительных брошюр, еды или одеял, так что единственный способ заслужить привязанность – улыбка и несколько добрых слов, сказанных на ходу. Большего здешний простой люд не просит, да и не желает. Миловидное личико, приятный голос и всегдашняя веселость «барышни из Перси-Холла» завоевали сердца этих грубых ирландцев[68] Африки. Если бы во время прогулки ее застиг ливень, два десятка сельских парней молнией бросились бы в усадьбу за экипажем. Все отцовские слуги, от домоправительницы до последней судомойки, от мажордома до садовника, любили ее так же искренне.

Однако со знатью и состоятельными людьми Стеклянного города Веллингтонии она была совсем иной. Титул и богатство отца, его власть и политическое влияние ставили Мэри Перси над самыми значительными людьми провинциальных Стеклянных городов, ведь, не будем забывать, короли, их семьи, сановники и вельможи – все обитали в Витрополе. Местное общество свидетельствовало ей почтение, приглашало ее на торжества, словно королеву, а молодые дамы брали с нее пример во всем, что касается моды и вкуса. Однако такого рода внимание оставляло ее равнодушной. Если она и приходила на светский раут (что случалось нечасто), то держалась с холодной неприступностью, выражавшейся не в заносчивости манер, а в том, как она тихо занимала отведенное ей почетное место и равнодушно кивала тем, кто набивался ей в друзья. Роскошью выезда с ней могли соперничать многие, однако никто не умел так величественно пройти через толпу в шелках и атласе, по пути к карете, и ничей экипаж не трогался с таким шиком. А вдобавок ко всему, равнодушно простившись с теми, кто раболепно ловил малейшие знаки ее расположения, она тепло приветствовала кучера или лакея – и как же их ответные улыбки и веселые слова не походили на почтительное молчание именитых особ! И все же ее замкнутость не оскорбляла благодаря естественности манер и полному отсутствию спеси. Когда в зал входила, сверкая атласом и драгоценными камнями, важная (или претендующая на важность) особа, хозяйка, разумеется, тут же представляла ее достопочтенной мисс Перси, но если дама обращалась к ней как к равной или даже свысока, то достопочтенная мисс Перси, скользнув по гостье равнодушным взглядом, пожимала протянутую руку и, произнеся необходимую вежливую фразу, отворачивалась, будто они незнакомы. И это, читатель, равно относилось к титулованным и нетитулованным; ни бархатное одеяние, ни шелковое платье не удостаивались от нее большего привета, чем алые щечки и домотканый передничек. Мы знаем, что ее отец, при всей своей ненависти и презрению к человечеству, не распространяет эти чувства на женщин, однако он клянется Сциллой, что если увидит, как женщина напускает на себя чванство, тщится занять мужское место и выказывает презрение к супругу, то своей рукой отсечет ей голову. Так вот, в его дочери не было и капли подобного зазнайства.