Соперницы - Бронте Шарлотта - Страница 67

И хотя лорд Элрингтон презирал всякую дружбу и ни на кого не смотрел с улыбкой, хотя он выгнал из дома обоих сыновей и под угрозой жесточайших кар запретил им вновь к себе приближаться, дочь всегда была ему отрадой: весь свет его любви, за исключением редких лучиков, перепадавших иногда супруге, изливался на это аристократическое дитя природы. Она ни в чем не должна была иметь нужды. Все ее желания должны были исполняться, и горе мужчине, женщине или ребенку, которые посмели бы ее задеть, или слуге, не исполнившему приказание юной госпожи. Читателям не стоит думать, будто он вдали от дочери нежно о ней вспоминал, лил слезы в разлуке или хотя бы часто писал письма. Однако если он все же думал о дочери, писал ей или навещал ее в имении, то с неизменным удовольствием и без обычной своей цинической усмешки. Более того, Мэри была единственным существом в мире, которое он удостаивал улыбки или ласкового слова; она одна радовала его и внушала ему гордость. Впрочем, как бы лорд Элрингтон ни баловал свою дочь, за малейшее ослушание либо попытку возразить он безжалостно прибил бы ее на месте. Однако Мэри Перси и не перечила отцу ни в чем. Он был для нее всем; от малейшего недоброжелательного слова о лорде Элрингтоне, сказанного в ее присутствии, она вспыхивала гневом, и человек, допустивший такое высказывание, уже никакими силами не мог вернуть себе ее расположение. Она знала про ужасную репутацию отца, про его неумолимый и буйный нрав, про нескончаемые попытки ввергнуть страну в пламень революции и войны, знала все или почти все о рассеянном образе жизни, который он ведет, – и не придавала этому значения. Все, что делает отец, если не правильно, то по крайней мере частично оправдывается обстоятельствами. Все его поступки – великие. Их совершил ее родитель, на которого она взирала со смесью страха и восхищения.

Я позволил себе довольно пространное отступление касательно достопочтенной мисс Перси, однако оно было необходимо, чтобы ближе познакомить с нею читателя. Мы оставили ее прогуливающейся в парке чудесным осенним утром. Вскоре к дочери присоединился лорд Элрингтон. Он был в перчатках.

– Мэри, я собираюсь в город. Карета готова. Можешь поехать со мной. Собирайся, дитя.

– Мне кажется, я готова.

– Что? Ты не проводишь час или два за туалетом, прежде чем куда-нибудь отправиться?

– Нет, я еду как есть. Не стоит тратить время на переодевание.

– Я ненавижу ханжество, дитя, лучше скажи честно – ты считаешь, что и без того хороша?

– Да, считаю. Домой, Роланд. Теперь, отец, я готова. Нед, – обращаясь к проходящему верзиле, – отведи Роланда в усадьбу. И вот – выпей за возвращение моего отца.

Она с улыбкой вложила ему в ладонь соверен.

Рослый малый почесал голову.

– Буду пить и за него, и за вас, миледи, пока не пропью все.

Подъехала карета. Отец и дочь сели, и экипаж на смазанных колесах покатился по гладкой дороге в город. Мисс Перси нарушила недолгое молчание, сказав:

– Отец, я читаю книги, присланные из Великого Стеклянного города, и они рождают во мне сильнейшее желание его посетить. Не возьмете ли вы меня с собой?

– Ты правда хочешь его увидеть?

– Да, очень хочу.

– Ладно, в таком случае поедешь со мной.

– Я хотела бы поблагодарить вас, только в этом нет нужды.

– Я догадываюсь, что ты рада. Только помни, Мэри: ты должна быть вежлива с мачехой. Ты впервые ее увидишь. Она будет держаться холодно, однако я предостерег ее от заносчивости по отношению к тебе в выражениях, которые трудно забыть. Однако, дитя, если ты едешь, надо будет купить тебе новую карету, лошадей и прибавить денежное содержание.

– Не стоит, я…

– Не перебивай! Я отлично знаю, что тебе необходимо. Сейчас ты получаешь от меня пятьсот фунтов в год. На срок твоего пребывания в городе я увеличу эту сумму до пяти тысяч. Ты ни в чем не должна уступать другим столичным дамам.

– Однако, отец, я уверена, ни у кого из них нет такого дохода. Я не буду знать, куда потратить столько денег, и такое богатство станет меня тяготить.

– Не бойся, оно быстро растает. Впрочем, вот и город! С виду не маленький, хотя куда ему до Витрополя! Он раз в двадцать меньше.

Вскоре они выехали на большую улицу, идущую через город. Великолепный экипаж немедля привлекал к себе внимание прохожих, которым не часто доводилось лицезреть таких особ, как лорд Элрингтон и его дочь. Велев кучеру остановиться перед роскошным особняком, виконт вышел, взял под руку дочь и направился к дому. За ними следовал один из лакеев. Когда они достигли особняка, слуга зашел вперед, требовательно постучал и объявил швейцару, что прибыли лорд Элрингтон и леди Перси. Те прошествовали внутрь. Покуда мисс Перси небрежно поправляла перед зеркалом шляпку (не снимая ее), вышел изумленный хозяин дома. Это был тощий немолодой человек с обеспокоенным лицом. В левой руке он держал газету, а правую протянул лорду Элрингтону, который, сурово прищурясь, воскликнул:

– Ха, Кавершем! Что вы так на меня уставились? Да, милорд, я здесь – сбежал от адова министерства, чтобы отдохнуть в имении.

– Да, милорд, – ответил поименованный джентльмен, – но видели ли вы сегодняшние утренние газеты?

– Нет. А что стряслось?

– Вот «Витропольский наблюдатель», отпечатанный пять дней назад. Сегодня пришел.

Элрингтон схватил газету, плюхнулся на диван и пробежал глазами страницу. Кавершем стоял рядом, облокотясь на спинку дивана, и с усмешкой наблюдал за тем, как мрачнеет лицо гостя. Мисс Перси глядела на отца в страхе, понимая, что пустяк не заставил бы его так хмуриться. Внезапно к входу подкатили две кареты – великолепные, но до середины забрызганные грязью. Кучера остановили коней так резко, что те зафыркали, вскидывая голову и приседая на задние ноги. Шельм бросил взгляд на окно и воскликнул:

– Клянусь Велиалом! Это из Стеклянного города! – Затем повернулся к дочери. – Мэри, дитя мое, поезжай домой. Я посажу тебя в карету. Жди меня не раньше ночи. Идем, милая.

Его дочь простилась с лордом Кавершемом, села в экипаж, кучер тронул, и карета, свернув за угол, пропала из виду. Новоприбывшие – четверо или пятеро – один за другим вошли в дом. Первый был высокий и смуглый, второй – заметно ниже, но еще смуглее, третий – рослый, с величественной осанкой – так низко надвинул шляпу на лицо, что видны были только черные усы и густые курчавые бакенбарды. За ними следовали два-три грозных молодца – по виду эмиссары самой обители мрака.

– Ба! Коннор и Гордон! – воскликнул Элрингтон, выходя вперед, ибо Кавершем, не дожидаясь приказаний, уступил ему роль хозяина. – Каким ветром вас принесло? Садитесь, джентльмены. Кавершем, выпивку! Погодите, я позвоню сам. Дворецкий, неси лучшее вино, какое тут есть. А это еще кто? А, мой дорогой друг, мой бесценный абориген, усаживайтесь сюда и рассказывайте, что привело вас из столицы.

Третий джентльмен, к которому относились последние слова, снял шляпу, явив лицо цвета самой темной бронзы. Он был сущий Отелло, лет тридцати на вид, величавый, с высоким лбом и глазами молодого орла[69].

– Причин более чем довольно, – буркнул он и, ничего более не добавляя, сел.

– Итак, джентльмены, – вскричал Шельм, – нам надо поговорить! Дьявол! Вам известно, что эти треклятые министры, зная, что мы сейчас как рассеянные овцы, воспользовались случаем распустить парламент и назначить новые выборы. Благодарение судьбе, они не застали нас врасплох. Мы должны быть во всеоружии, господа. Я, конечно, займусь и другими округами, но пока мы должны сосредоточить усилия на этом городе, оплоте конституции. – Вставая, с воодушевлением: – Я их разгромлю. Клянусь костями Сциллы, я выдвину от Стеклянного города Веллингтона двух кандидатов и проведу их в парламент. Квоши, я принял решение. Одним из этих кандидатов будете вы…

Африканец перебил:

– Милорд, никто не смеет мною командовать, и…

– Глупости! Я говорю, раз вы приемный сын герцога, Квоши, то вам и представлять его город. Я оплачу вашу избирательную кампанию из своего кошелька – берите, сколько надо, без всякого стеснения.