Безумные грани таланта: Энциклопедия патографий - Шувалов Александр - Страница 311

«Яркой иллюстрацией психогенной дизурии служит история болезни Ж.-Ж. Руссо, детально и красочно изложенная им в своей “Исповеди”. Страдавший чуть ли не всю свою жизнь ипохондрической депрессией, он постоянно ощущает “при малейшей разгоряченности” частые позывы к мочеиспусканию в сочетании с болью в поясничной области, и его воображение рисует ему “лишь цепь страданий: уремию, песок, камни и в конце концов — смерть”». (Тополян-ский. Струковский, 1986, с. 203–204.)

«Психопатия». (Somogyi, 1936, с. 280.)

«Неврастения, нозофобия». (Begis, 1907, с. 769.)

«Шизофрения перешла в сорокалетием возрасте в хроническую параноидную форму. Бредовые идеи Руссо находились в прямой связи с его теориями». (Demole, 1922, с. 13.)

«При чтении интересной полемики между Юмом и Руссо невозможно не прийти к убеждению, что последний страдал в то время расстройством умственных способностей… Преследования Руссо, которые, кажется, он искал сам, его желание быть оригинальным, жить в мире своей фантазии и не иметь ничего общего с другими людьми — все это указывает если не на помешательство, то, по крайней мере, на состояние, весьма близкое к нему». (Винслов, 1870, с. 147–148.)

Сексуальная сфера

«Его страсть к применению розги именно женской рукой была настолько велика, что он старался найти общество девочек и затевал с ними игру в “школу”, заставляя тех из них, которые брали на себя роль учительницы, наказывать его розгами… О своей извращенной и тем не менее всецело покорившей его страсти Руссо подробно распространяется в своей “Новой Элоизе”, где он в лице святого Преукса молит о торжественном наказании за учиненные грехи и проступки… Он рассказывает, что преследуемый чисто сладострастными мечтами, он отправлялся в пустынные улицы или в глухие переулки, где, под предлогом удовлетворения естественной нужды, устраивался так, чтобы показать проходящим девушкам и женщинам свои обнаженные ягодицы. Уже один ужас и негодование женщин доставляло ему очень сильное наслаждение. Но он трепетал от восторга при мысли, что одна из женщин, в конце концов, настолько рассердится, что схватит и высечет его, чего он страстно желал. В продолжение всей своей последующей жизни к половому акту он относился почти с полным равнодушием и даже не в состоянии был его выполнить, если он не сопровождался сечением». (Купер, 1991, с. 270, 312.)

«Прототипом пассивистов следует считать Руссо, который в начале своей “Исповеди” делает откровенное признание, что в раннем детстве чувственность его проснулась под влиянием наказания розгами, которому он подвергнут был своей воспитательницей. Руссо испытал при этом такое наслаждение, что оно положило отпечаток на всю его половую сферу. В течение всей жизни он всегда приходил в необычайное возбуждение при одной мысли о том, что он стоит в робкой II покорной позе перед гордою, надменною красавицею, которая осыпает его упреками и бранью, наделяет ударами и побоями… Руссо рассказывает в своей “Исповеди”, что он до тридцатилетнего возраста не имел сношений с женщиной, а предавался исключительно онанизму, во время которого представлял себе разные пассивистические картины, вроде той экзекуции, которой он в детстве подвергнулся и Q которой я уже упоминал». (Стефановский, 1893, с. 2, 80.)

«Типичный психосексуальный инфантилизм. Мазохизм, уринальная эротика, влечение к воровству. “ Исповедь” как эксгибиционизм. Нарциссизм, гомосексуальность как компоненты инфантилизма». (Stekel, 1922, с. 490.)

«Сомнительно, чтобы Руссо был импотентом. Однако возможно, что дети его были сознательно зачаты его женой от других мужчин, чтобы скрыть его импотенцию. Чтобы Руссо было легче переносить это обстоятельство, все дети были отданы в воспитательный дом». (Herzberg, 1926, с. 332.)

Особенности творчества

«Жизнь и творчество Жан Жака Руссо — это, может быть, единственный в истории литературы случай, когда человек отнюдь не стремился к гениальности, а та приходит к нему наперекор его желанию… Так он жил до тридцати семи лет. И вдруг, совершенно неожиданно, гений сверкнул, точно молния, сбил его с ног, как апостола Павла, озарил и вложил ему в руку раскаленный меч — его перо… Это “озарение”, кстати, совпало с приступом уремии, которая потом не даст ему покоя до самой смерти». (Роллан. 1958. с. 609. 617.)

«Многое в поведении Руссо объяснялось его плохим здоровьем. Болезнь мочевого пузыря заставила его покинуть свет. Из принудительного воздержания Руссо выводит целую доктрину. Он поражается тому, что, “обладая такими пламенными чувствами и сердцем, переполненным любовью, он никогда не пылал страстью к какой-либо определенной женщине”. И бессознательно дает этому объяснение. “Главной причиной, которая заставила меня вести уединенный образ жизни и отказаться от общения с женщинами, был мой недуг”. Сама мысль о встрече с женщиной, которая ему нравилась, приводила его в такое неодолимое волнение, что он являлся на свидание совершенно обессилевшим. Именно этому несовершенному механизму Жан Жак и обязан своими злоключениями; его беде мы обязаны “Исповедью” и “Новой Элоизой”. Писатель вознаграждает себя как может за некоторую несправедливость судьбы». (Моруа, 1983а, с. 96.)

Сложную натуру гениальной личности практически невозможно (да и нужно ли?!) вместить в рамки определенной нозологической единицы. В большой мере это относится к Жан Жаку Руссо. У него представлена обширная гамма как шизофренных симптомов, так и созвучных им аффективных расстройств. К бредовым нарушениям, без сомнения, относятся параноидный бред и идеи отношений, а к аффективным — депрессивные эпизоды и общая лабильность настроения. Такое сочетание симптомов позволяет предположительно говорить о наличии у Руссо шизоаффективного расстройства. Сексуальные расстройства у него также весьма не однозначны: здесь присутствует и вуайеризм, и мазохизм.

РЫЛЕЕВ КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ (1795–1826), русский поэт, декабрист. Член Северного общества, один из руководителей восстания 14 декабря 1825 г. Создатель литературного альманаха «Полярная звезда».

«Я не Поэт, а Гражданин». К.Ф. Рылеев. «А.А. Бестужеву», 1824

«Отец Рылеева, бригадир екатерининского времени, был человек суровый, крутой и властолюбивый в высшей степени. От его непреклонной воли терпели все домашние, не исключая и членов его семейства… За неуспех в науках или малейшую детскую шалость отец сек его лозою нещадно. Впрочем, снисхождения он не имел даже к матери его… Желая избавить сына от сурового отцовского обращения, она отдала его в корпус… Рылеев был пылкий, славолюбивый и в высшей степени предприимчивый сорванец. Беспрестанно повторяемые наказания так освоили его с ними, что он переносил их с необыкновенным хладнокровием и стоицизмом. Часто случалось, что вину товарищей он принимал на себя и сознавался в проступках, сделанных другими… Он был зачинщиком всех заговоров против учителей и офицеров». (Кропотов, 1980, с. 8—10.)

«Одаренный необычайною живостью характера и саркастическим складом ума, Кондратий Федорович не оставлял никого в покое: писал на всех сатиры и пасквили, быстро расходившиеся по рукам, и вооружил тем самым против себя все русское общество Дрездена, которое, выведенное наконец из терпения, жаловалось на него князю Репнину, прося избавить от злого насмешника…» (Фелькнер, 1980, с. 23.)

«…Любил и выпить. Если же попадало в голову лишнее, то делался многоречив, начинал витийствовать, декла-мировать; ода “Бо^”, “Водопад” и “Вельможа” Державина сейчас являлись на сцену; а иногда, увлекшись спором, выходил из себя и делался несносным, потому что ни с чьим мнением никогда не хотел согласиться, ставя свои суждения выше всего… “Для меня решительно все равно, какою бы смертью ни умереть, хотя бы быть повешенным; но знаю и твердо убежден, что имя мое займет в истории несколько страниц!” Вот правила, мысли и убеждения, коими постоянно руководствовался Рылеев, в особенности последнее время, находясь еще на службе, т. е. по день подания им прошения об увольнения в отставку в 818 году в декабре месяце. Будучи в таком настроении, нельзя было не заметить, что большая часть его помышлений клонилась к безумию: чтобы передать имя свое потомству, он заранее обрек себя на все смерти!» (Косовский, 1980, с. 36–37.)