Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 11

14 августа скончался Мухаммед Али, знаменитый египетский вице-король. Целых 14 дней длилась агония этого великого человека. Весть о его смерти возбудила всеобщее уныние между европейцами. Тут только отдали должную дань удивления его способностям и благородности его энергии. После смерти все позабыли, что и способности свои и энергию он не всегда употреблял наилучшим образом. Европейские флаги в продолжение трех дней стояли только на половине высоты флагштока над консульствами в знак траура со стороны европейцев. От египетского правительства по этой части не было сделано ровно ничего, даже из пушек не выстрелили, потому что Абас-паша по телеграфу воспретил всякое изъявление общественной горести. Маленькому Абасу неугодно было, чтобы его великому деду оказан был хотя бы посмертный почет.

На следующий день тело покойного, положенное в самый простой гроб, было перенесено по улицам Александрии на руках обыкновенных носильщиков до канала Мамудие. Здесь ожидал его особый пароход, назначенный перевезти смертные останки Мухаммеда Али в Каир, где должны были похоронить его в той самой мечети, которую он сам выстроил внутри цитадели. За гробом следовала громадная толпа, принявшая вид торжественной процессии только потому, что в ней было очень много европейцев. Со всех сторон изъявлялись знаки самого неподдельного участия, причем общественное мнение выражалось далеко не в пользу Абас-паши. Саид-паша хотел проводить тело своего отца до могилы и для этого приехал к Мамудие; но, когда он увидел, какие жалкие приготовления сделаны были к этому печальному торжеству по распоряжению недостойного внука покойника, он не решился сопровождать тело в Каир и, сославшись на нездоровье, в справедливом гневе воротился в Александрию.

16 августа я получил письмо из дому и, между прочим, известие, что брат мой Оскар решился сопровождать меня в путешествии. Мысль увидеть вскоре родного брата наполнила меня величайшей радостью. На чужой стороне брат имеет совершенно особое значение: это не только друг, спутник и советник, это человек, на которого вполне можно положиться во всяком случае и с которым возможна полнейшая откровенность. Я с самым пламенным нетерпением ожидал прибытия спутников, обещанных мне бароном Мюллером. Он постоянно обнадеживал меня от одного парохода до другого. Я изо всех сил торопил приготовления к отъезду. Два молодых столяра из немцев согласились ехать со мной, и я охотно взял их в услужение. Теперь они трудились над изготовлением дорожных сундуков и других предметов, необходимых для экспедиции. В доброй воле у нас не было недостатка, но зато не было ни денег, ни спутников, ни оружия, ни инструментов, и всего этого мы ожидали из Германии. Барон фон Мюллер обещал все прислать; я еще надеялся хоть в конце октября выехать из Египта.

21 августа. Сегодня прежний английский консул Ларкинс устроил большую охоту на кабанов в болотах у озера Мареотис[29]. Пригласили и меня вместе с моим другом Рейцем. С этой охоты добычи было немного — мы уложили всего только трех свиней, — но зато немало было уморительных приключений. Так, например, Рейц позвал меня и в зрительную трубку указал мне на какой-то темный предмет. Но не успел я еще подойти, как он уже выстрелил по нему. Я слышал, как какой-то зверь выскочил из болота и побежал к берегу.

«Изготовьтесь скорее, он, должно быть, смертельно ранен, — закричал мне Рейц, — это, должно быть, громадный кабан!» Я последовал его приказанию и, взяв ружье на руку, ожидал, чтобы зверь вышел на открытое место. Зверь приближался. Охотничья страсть бушевала во мне: я только приготовился спустить курок, как вдруг увидел буйволенка, который отчаянно хлопал одним ухом. Наконец с окровавленным ухом выбежал он на берег. Оказалось, что доктор попал ему в ухо. Насмешники хотели было поднять стрелка на зубок, но Рейц обезоружил их. «Господа, — воскликнул он смеясь, — если кто из вас когда-либо встретит буйвола в серьгах, то вспомните, что я ему пронял для этого уши».

После охоты в саду красивой виллы мистера Ларкинса был дан большой обед, который поразил нас своей необычайной роскошью.

26 августа в сопровождении нескольких соотечественников посетили мы купальни Клеопатры с намерением взять освежительную ванну в знакомых нишах знаменитой царицы. При входе в одну из маленьких бухт, к которой обыкновенно причаливают лодки, мы чуть не опрокинулись; еще затруднительнее оказалось выехать оттуда в открытое море. Волны расходились и во время плавания то и дело хлестали через борт нашей лодки. Ветер подбрасывал ее взад и вперед и наконец при въезде в гавань толкнул на бриг так, что при этом носом нашей лодки разорвало малый парус его.

Лодочник обратился к нам очень грубо и пожаловался на нас турецкому часовому, которому мы передали его, с тем, чтобы тот препроводил его к сабету. Придя в суд, барон Врэдэ схватился с турецким часовым, который обошелся с нами чрезвычайно высокомерно. Так как барон говорил по-турецки, то мы не могли понять, в чем именно дело; слышали только, что турецкий чиновник осыпает его ругательствами, а Врэдэ отплачивает ему с излишком той же монетой.

Было воскресенье, и контора нашего консульства была заперта, иначе мы бы тотчас вытребовали оттуда чиновника и нашли бы управу против турка, грубость которого наконец всех нас возмутила. Врэдэ пошел искать консульского каваса. Я остался, но уверил полицейского секретаря, что во всяком случае добьюсь удовлетворения и не успокоюсь до тех пор, покуда за его грубое поведение не навлеку на него должного наказания.

«Теперь, — сказал я ему, — могу выразить тебе только полное мое презрение. Я чувствую себя настолько выше тебя, что не хочу оскверняться ругательствами, но будь уверен, что твоя бессовестность не пройдет тебе даром».

Я ушел из дивана, в котором свирепствовал эффенди. Мы только что хотели сесть на ослов, на которых приехали от гавани, как вдруг шесть турецких полицейских прибежали, замахали на нас длинными палками и насильственно потащили нас обратно в полицию. Спутник мой закричал мне, чтоб я защищался, но я воздержался от этого и его просил как можно спокойнее перенести все, что турки будут теперь делать. Сыщики обошлись с нами с варварской жестокостью. Острыми концами своих длинных палок они столкнули нас с ослов, грубо потащили в полицейское управление и по приказанию чиновника втолкнули в тюрьму. Мы отнеслись ко всему совершенно пассивно. Я знал, что получу полное удовлетворение; мне известно было, с какой готовностью императорское австрийское генеральное консульство вступается как за скромнейшего, так и за знатнейшего из своих подданных и какими могущественными средствами оно обладает для этого.

Погонщик, на осле которого я приехал, уже не раз ездил со мной и хорошо знал меня. Я понимал, что могу на него положиться, и решился употребить его в дело. Когда тюремная дверь захлопнулась за нами, я вырвал листок из своей карманной книжки, написал кавасу нашего консульства обо всем, что случилось, на арабском и итальянском языках и просил его немедленно прийти освободить нас. Написав записку, я бросил ее через железную решетку низкого окошка своему погонщику, ждавшему меня на улице, и приказал ему сейчас же снести письмо в наше консульство. Прежде чем кавас успел приехать, я имел довольно времени, чтобы подробно осмотреть темницу.

Это было пространство приблизительно длиной 20 футов, шириной 12, а вышиной 9 футов. Единственная дверь вела на двор полицейского здания. Одно окно было обращено на улицу. Оно было очень мало, без стекол и снабжено крепкими железными решетками. Пол тюрьмы был когда-то мощен, теперь же покрыт слоем грязи. В этом-то тесном пространстве сидело и лежало от 20 до 30 преступников, мелких воров и мошенников. Они были без кандалов и в страшной грязи. В одном углу собраны были кучи нечистот. Блохи и вши так и кишели и ползали по нашему платью. Густой воздух был отравлен невообразимой вонью и всякого рода вредными испарениями. Преступники были, кажется, из самого низшего сословия, из самых подонков народа.