"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 549

Ага! Я едва не подпрыгнул от неожиданности: дядя? Это кто — дядя? Казанский что ли? Или кто-то из его ближников? Вот это новости! Новости-говновости… Тяжелая артиллерия теперь будет тут точно нелишней! Я предусмотрительно шагнул снова к водительской двери «еразика», сунул левую руку под сиденье и взвел курки.

Машина стояла аккурат так, чтобы я смог пальнуть вдоль кабины — через открытые дверцы в сторону калитки.

— У меня там два ствола, и в обоих — утиная дробь. Сбежать не успеешь, Сережа. Превратишься в фарш, так и знай. Твое дело — дать понят что мы свои, смекаешь?

Зашуганный Сережа-Домино смекал. Он подошел к калитке и залязгал клямкой, дергая ее скованными руками.

— Ямщик! Открывай! Это Домино! — надрывался он.

Сережа орал, наверное, минуты три. Мне казалось, сквозь его вопли я слышал шевеление в доме: наверняка там готовились к встрече нежданных гостей. В чердачном окне мелькнула тень, скрипнула дверь где-то за домом, потом калитка открылась, и я с облегчением и огорчением одновременно увидел мужика из тренажерки — Лысого:

— Вот-те здрасте! — сказал он. — Домино, Артек… Это кто в машине — Щепка? А что это с вами такое случилось? Кто вас так отделал, а? Погодите-ка, бакланы, кого вы с собой… Шкипер? Какого хрена?!

— Спокойствие, только спокойствие, — проговорил я. — Это я их сюда привез, а не они меня. Ваш соратник вынудил меня к крайним мерам, решив продолжить казалось бы разрешенный уже конфликт… Сейчас я целюсь в вас из двустволки, и мне нужно честное слово, что прежде чем попытаться меня прикончить, вы соизволите разобраться в ситуации.

— Моего слова будет достаточно? — проговорил Лысый осторожно.

— Вполне.

— Тогда я обещаю, что тебя сначала выслушают, а потом уже будут решать, что с тобой делать. Ямщи-и-ик! Слезай с чердака, сходи к старшому… Домино опять в за*упу полез… Эмир, это свои, убери обрез.

Тот, которого назвали Эмиром, оказывается, целился в сторону «еразика» из дырки в заборе, с противоположной калитке стороны дома. Меня бы он с первого раза хрен достал, а вот Щепку с Артеком — этих да, свалить бы смог.

После слов Лысого я руку со спусковых крючков убрал, а хайбер сунул под куртку — там у меня на кустарного производства портупее крепились ножны. Тесак-ятаган — это часть легенды, я над ним трясусь и ношусь как дурень с писаной торбой. Наверняка Лысый уже поведал об этом своему вождю, пахану, главарю... Или как это у них называется?

Зверская рожа Ямщика выглянула с чердака, Эмир и Лысый смотрели с грешной земли: закованные в наручники и избитые «седые» все втроем прошествовали с понурыми лицами через калитки к дому. Я закрыл дверцы «ЕрАЗа» на ключ, прекрасно осознавая, что это даёт только иллюзию защиты. Если будет нужно, обитатели страшного дома вскроют машину в два счета, и плакало моё ружьишко…

— Пошли уже, Шкипер, — сказал Лысый и, не побоявшись показать мне спину, прошел во двор и поднялся на крыльцо.

На холодной веранде стояли два кресла, покрытые ковровыми дорожками и круглый столик с вазочкой, в которой я увидел букет сухих бессмертников. В доме есть женщина? Сложно представить себе звероватых бандитов, украшающих жилище цветами...

— Давай присядь, подожди тут, — Лысый указал на одно из кресел. — Пока старшой там племянничка привечает...

Я присел, и тут же задумался — "племянничка"? Странные у них тут взаимоотношения. По всей видимости, родственные связи с главарем не давали Серёже каких-то особых преимуществ. По крайней мере, судя по ситуации в тренажерке и по этим вот странным репликам, особым уважением Домино не пользовался, хотя и водил за собой целую бригаду. Наверняка людей у него было больше, чем двое, просто по какой-то причине он не посчитал нужным брать с собой на дело всю банду. Или его люди отказались вписываться в мутное дельце.

— Скажи мне в двух словах, что у вас там произошло? — Лысый остановился у внутренней двери — массивной, выкрашенной синей краской.

— Эти убогие вломились ко мне в квартиру, но оказались третьими по счету желающими свести со мной счеты. По итогу — хрен там у них получилось. Мне еще и выручать ваших абибоков пришлось — присели они в КПЗ, и менты, видимо, хотели с ними вопрос по-свойски закрыть. Но мне такой расклад вообще не с руки: других выходов на сбыт у меня нет, и в одиночку гешефты делать в Минске — дохлое дело. Один идиёт не означает, что вы все идиёты, это я в подвальчике понял. Мне один земляк при погонах шепнул, когда их повезут, я водиле по кумполу дал, вытащил туебней… А они уже сказали, куда ехать.

— Дела-а-а… Ментов за собой сюда не притащили?

Я пожал плечами:

— Машину сменили. Старались — аккуратно.

— Дела! — повторил Лысый и, скрипнув половицей, скрылся за синей дверью.

Из-за двери раздавался гомон голосов, звяканье посуды, и — внезапно — звуки музыки:

— …Я возвращаю ваш портрет

И о любви вас не молю!

Хотя прошло немало лет,

Я вас по прежнему люблю!

Это было и вправду неожиданно — романсы в бандитском логове с утра пораньше. Было ли мне страшно? О, да! До дрожи. Я понятия не имел, что там внутри. Не знал — успеют ли приваловские волкодавы? И вообще не представлял, как воспримет неведомый и страшный Казанский новости о похождениях своего дебильного племянничка. Может он в нем души не чает и велит растерзать меня в сию же секунду, а я, дурак, приперся — вот вам, извольте, голова на плаху...

Сидя в кресле, я сложил руки на груди — так, чтобы правой ладонью касаться эфеса афганского клинка. Есть у нас, мужиков, такая придурь — мы сильно любим оружие. Любому мужчине, кто хоть раз касался рукояти меча или пистолета, цевья автомата или отполированного тысячами часов работы топорища мощного, увесистого топора знакомо это чувство. «Теперь всё будет так, как надо!» — примерно такое ощущение возникает в душе правильного мужика в этот момент. «Теперь всё будет так, как я хочу!» — такая мысль стучится в башку конченому ублюдку.

Хайбер определенно придавал мне уверенности. Нет, не в победе. А в том, что я сумею выйти из любой ситуации с достоинством. Пусть даже придется и сдохнуть. Я даже задышал ровнее, и сердцебиение успокоилось. Так что Лысый застал меня в бодром состоянии духа, готового творить дичь и сворчивать горы. Он отворил дверь со словами:

— Проходи, Шкипер. Старшой ждет, — и сделал широкий жест, показывая примерное направление моего движения.

Я шагнул в хату. Тут же, у дверей, статная черноволосая женщина в белой блузе и длинной, в пол, юбке, делала перевязку Артеку и Щепке. Движения ее умелых, сильных рук были выверенными: явно, практики хватало! Лицо… Она была похожа на актрису, которая в советской экранизации «Тихого Дона» играла подругу Григория Мелехова — Аксинью. Такая же красивая, женственная и с печатью горемычной бабской доли на лице. Или просто утро давало о себе знать? Утро — и визит кучи избитых гостей, которыми именно ей и предстояло заниматься?

Она ожгла меня пристальным взглядом, смахнула с белого, высокого лба прядь выбившихся из простой прически волос и продолжила колдовать над разбитой ударом металлической трубы рожей Щепки.

— Этот что ли Шкипер ваш? — проговорила она низким, грудным голосом. — Он так вас троих отделал?

— М-гм! — утвердительно промычал морщась от боли Щепка.

— Ну-ну… — проговорила она и склонилась над раскрытой сумкой с медикаментами.

— Это Ульяна, она тут… Ну, хозяйка. Смотри — аккуратно! — пояснил Лысый, пропуская меня внутрь, в большую комнату. — И со старшим — повежливее, у него с нервами — беда!

За накрытым столом сидело всё общество.

В углу, рядом с бутылкой водки страдал Серёжа — кажется, еще более растерянный и всклокоченный, чем на рассвете, когда я угнал «буханку». На его красной смазливой роже особенно хорошо были видны следы нанесенных мной повреждений.

Ямщик — тип со звероватым лицом — склонился над еще шкворчащей сковородкой с яичницей на сале. Он помогал себе огромным ломтем хлеба, поглощая за раз по целому жареному яйцу с двумя-тремя шкварками. Время от времени бандюган запускал пятерню в глиняную миску с квашеной капустой, которая стояла тут же, неподалеку, или выуживал из трехлитровой банки маринованный огурец. Когда я вошел, он не прекратил завтракать, только зыркал из-под кустистых бровей своими бельмищами. Пища хрустела у него на зубах, перемалываемая мощными челюстями, уши шевелились. Вот что значит — «жрать чтоб за ушами трещало»! Живая, мать его, иллюстрация.