"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 590

— Ты расскажи нам, что в Коломенском видела, — хмуро велел Федор.

— Только вы садитесь, пожалуйста, пани Эва, — Джон поднялся. «Садитесь, и поешьте с нами, все же проголодались, наверное, путь на тот берег неблизкий».

Девушка покраснела, и, устроившись на краю лавки, отщипнула кусочек хлеба. «Щи я сами варила, — вдруг сказала она, — они с того дня настоялись, вкусные должны быть».

— Очень, — ласково улыбнулся Джон. «Очень вкусные».

Дуня глубоко, прерывисто вздохнула, и, сказала, крутя в руках ложку: «Шатров там много, как бы ни сотня. Все на конях, с оружием, телеги — тако же есть, и даже пушки на оных».

— Пушки-то где они взяли? — удивился Джон.

— Сие дело нетрудное, — хохотнул Федор, — у нас главное — чтобы золото было, за оное тебе и Царь-Пушку с Красной площади выкатят, и хоша весь Пушечный двор на руках вынесут, главное — плати.

— Ну вот, — Дуня покраснела еще пуще, — а на Москву они не пойдут. Ну, говорили так. У них там пьяных много, а сам Болотников — его третий день никто не видел, вроде тут он, в городе, — она махнула рукой в сторону улицы, и добавила: «Они сказали — нам все равно, кто царем будет, мы как на Дону гуляли, так и здесь погуляем».

— Да, — вздохнул Федор, — ну ладно, спасибо тебе, беги, хоть поспи, рано ж поднялась сегодня, а с этой свадьбой тут отбоя от посетителей нет.

Дуня зарделась и, что- то пробормотав, — вышла.

— В городе, — Воронцов-Вельяминов задумался, — тут такой город, что в нем годами прятаться можно — и не найдет никто. Хоша бы на меня посмотри. Мало ли мужиков высоких, черноволосых, с бородами — каждый второй. А что гулять они собрались — так это мы не позволим, конечно».

Он повернулся к Джону и спросил, изумленно: «Да ты слушаешь меня, или нет?».

— А? — отозвался мужчина. «Слушаю, слушаю. Ты сказал, что вы им гулять не позволите».

Федор помолчал и улыбнувшись, предложил: «Хочешь, я с Никифором Григорьевичем договорюсь, он тебе ее сегодня на ночь пришлет? Девка сладкая, семнадцати еще не было, сам князь Шуйский любитель ее на спину уложить, хоша, конечно, теперь-то ему невместно сюда заглядывать будет».

Джон покраснел, и, коротко ответив: «Сам разберусь», отодвинув горшок со щами — вышел из каморки.

Федор усмехнулся и, потянувшись, сказал себе: «Ладно, покончим с государем, надо будет за Лизаветой и Марьей послать. На Воздвиженке за этот год кто только не побывал, пущай хозяйство в порядок приводит. А что касается остального — там видно будет, Господь рассудит».

Он взглянул на полуденное солнце за окном, и, насвистывая, стал собираться — на Москве-реке его уже ждала лодка.

Волны реки тихо набегали на поросший травой берег. «Все же Темза шире, — подумал Джон.

«Но тут красиво, — он вгляделся, — ниже по течению поблескивали купола кремлевских соборов, — и как цветами пахнет, будто в деревне».

— А в Польше хорошо? — вдруг спросила Дуня, сидевшая поодаль, и отчего-то тяжело вздохнула.

— В Польше-то я и не был никогда, — усмехнулся про себя Джон, и решительно ответил:

«Очень хорошо, пани Эва. Давайте я вам про один город расскажу, он не в Польше, правда, но я там родился».

Она слушала, подняв темные, длинные ресницы, а потом восторженно спросила: «Весь на воде? А зимой она замерзает, наверное, на санях ездят, как у нас, на Москве-реке?».

— Нет, — улыбнулся Джон, — там тепло, там круглый год на лодках катаются.

— И возков нет, — зачарованно протянула Дуня. «Как в сказке, пан Ян. Хотела бы я там оказаться, а то, — розовые, девичьи губы улыбнулись, — я окромя Москвы, ничего и не видела, даже в Лавре не была. Ну да впрочем, — девушка озорно тряхнула головой, — на Москве тоже сладко, люблю я ее».

— Сладко, — Джон искоса посмотрел на нее. «Господи, — подумал мужчина, — словно эта картина, синьора Боттичелли, ну, я ее во Флоренции видел. Да, именно она — та, что справа, идет, и разбрасывает цветы, и улыбка у нее такая же. Флора, да».

Он протянул руку и, сорвав какой-то цветок, между ними, положив его на ладонь, задумчиво сказал: «А у вас гадают, пани Эва? Ну, девушки, на жениха».

— А как же, — она улыбнулась. «Лепестки отрывают, пан Ян.

— Хотите? — Джон придвинулся к ней поближе. От девушки пахло весенним лугом — так, что у него сразу закружилась голова.

— Меня никто замуж не возьмет, пан Ян, — грустно сказала Дуня, покраснев, — я с четырнадцати лет сим ремеслом занимаюсь, я ведь подкидыш, без роду, без племени, на улице выросла.

Христа ради по церквям просила, на Красной площади с лотков воровала, ну, а потом к Никифору Григорьевичу пришла — дорога-то известная, — она покраснела и отвернулась.

— А этого вы не знаете, пани Эва, — улыбнулся Джон. «Погадайте, пожалуйста».

Она робко взяла цветок с его ладони и Джон вдруг подумал: «Нет, хватит. Беру ее и увожу отсюда. Вот когда они тут со всем, закончат, Федор с семьей будет в безопасности — беру и увожу. Нечего ей тут прозябать».

Лепестки взвились в воздух и Дуня рассмеялась: «Получилось, что по сердцу я кому-то, вот уж не думала!»

— А как же, — Джон посмотрел на нее и спросил: «Пани Эва, а можно вас за руку взять?».

Девушка кивнула, опустив ресницы и Джон, нежно коснувшись маленьких, тонких пальцев, сказал: «Вы мой плащ возьмите, а то вечереет, холодно же».

Дуня вздохнула и тихо ответила: «Не надо бы вам на улице сейчас быть, пан Ян, видно же — не местный вы, мало ли что случится».

— У меня и сабля и пистолет есть, — усмехнулся Джон, — уж не случится, пани Эва, поверьте мне.

— Все равно, — озабоченно, твердо сказала девушка, — не надо. Пойдемте, — она потянула Джона за руку, — в кабаке все равно сегодня гулять будут, в Кремле гуляют — и у нас тако же.

Вы у Федора Петровича в каморке поспите, я вам все чистое принесу, и воды согрею — помыться.

Джон вдруг остановился, и сказал, глядя в лазоревые, как небо, глаза: «Пани Эва, если вы хотите, то…».

Она долго молчала, а потом, отвернувшись, утерев слезу, ответила: «Очень хочу, пан Ян.

Как увидела вас тогда, так и хочу, и всегда хотеть буду. Только ведь…

— Все будет хорошо, — твердо сказал Джон и неловко, нежно коснулся белой, теплой щеки.

«Все будет хорошо, счастье мое».

В нижних палатах кремлевского дворца было шумно. Музыканты играли, и Дмитрий Иоаннович, наклонившись к жене, ковыряясь в зубах, сказал: «Четыре десятка, дорогая моя, четыре десятка музыкантов, на Москве такого никогда не видели. Я намерен устраивать балы каждую неделю, и вообще — московский двор должен быть таким же блестящим, как парижский».

От царя разило, потом и Марина вдруг подумала: «Что это Басманов говорил? Москвичам не нравится, что он в баню не ходит». Она поймала взгляд сидящего неподалеку отца и на мгновение закатила глаза. Юрий Мнишек только развел руками, и, потянувшись за изящной, с костяной ручкой вилкой, стал расправляться с куском осетрины.

— Вилки им тоже не нравятся, — кисло вспомнила Марина. «Вилки, польское платье, музыка, танцы — ничего им не нравится. Ну ладно, Теодор в Италии жил, мы с ним тут быстро порядок наведем. Скинут свои дикарские одежды и постригут бороды».

Воевода Петр Басманов, — красивый, со смуглым, украшенным короткой, на польской манер, бородкой, наклонился над креслом царя и что-то ему сказал на ухо.

— Вздор, — отмахнулся Дмитрий, и, громко рыгнув, повторил: «Вздор, даже слышать этого не хочу, москвичи мне преданы и никогда не поднимутся против законного царя».

— Государь, — свистящим шепотом заговорил Басманов, — они сегодня оружие будут народу раздавать. Велите прочесать город, я прошу вас.

Дмитрий встал, и, пьяно качаясь, рассмеялся: «Сидите, господа, сидите». Расстегнувшись, он помочился на расписанную золотом стену, и, заметил: «Завтра мы с государыней будем спать до обедни, господа, а вы пируйте дальше, вина еще много».

Он щелкнул пальцами и приказал: «В нашу опочивальню две, нет, три бутылки вина принесите. И не беспокойтесь, господа, отряды Болотникова в Коломенском, они верны мне, и встанут на мою защиту. И пусть с нами пойдут несколько музыкантов, я хочу, чтобы сегодня веселились все!»