"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 591

Марина почувствовала прикосновение его влажной, холодной руки, и, встав, сглотнув, сказала: «Доброй ночи, господа, встретимся завтра утром».

В опочивальне его вырвало, — Марина вовремя успел подставить серебряный таз, — и царь заснул, уткнувшись лицом в подушку, похрапывая.

Марина протянула руку, и, налив, себе вина, закутавшись в меховую полость, села в кресло.

Над Кремлем висела черная, беззвездная ночь, дул резкий ветер, а снизу все играла музыка — бесконечная, назойливая.

Они сидели на лавке, и Дуня, положив голову ему на плечо, сказала: «А я у Федора Петровича спрашивала, вернетесь ли вы еще. Как он сказал, что вернетесь — мне сразу так хорошо стало, — девушка взяла его руку и прижалась к ней щекой, — тепло, как на солнце».

Джон поцеловал белокурый затылок и рассмеялся: «Видел я, что ты на меня смотрела. Я тоже — глаз отвести не мог. Иди сюда, — он прижал девушку к себе покрепче и добавил: «Как тут все закончится, я тебя увезу. Я бы и сейчас увез, но, — мужчина помолчал, — мне нельзя пока уезжать».

— Далеко увезете, пан Ян? — Дуня поцеловала его пальцы, — один за одним, — и помолчав, проговорила: «Да хоть бы и на край света, только с вами».

— Далеко, — Джон вдохнул ее запах — цветы и что-то свежее, будто ветер над рекой, — по морю.

Знаешь же, да, что такое море?

— Слышала, — Дуня свернулась к клубочек и положила ему голову на колени. «Оно ведь без края, да?».

Трещала, шипела свеча, и, он, наклонившись, поцеловал лазоревые глаза. Девушка счастливо улыбнулась, и Джон согласился: «Без края. Поплывем с тобой на большом корабле, а потом обвенчаемся и всегда будем вместе».

Ее губы, — розовые, мягкие, были совсем рядом, и девушка, лукаво улыбнувшись, спросила:

«Да вы никак замуж меня взять собрались, пан Ян?».

— Собрался, — он приник к ее губам, и Дуня, глубоко вздохнув, рассыпав по лавке светлые пряди, попросила: «Еще».

— Только это делать и буду, — он сам чуть не застонал, — такой мягкой и сладкой была она.

— Больше ничего? — один голубой глаз приоткрылся.

— Не болтай, — сварливо велел Джон, — а обними меня. Вот так, — он пристроил девушку у себя на коленях, и та, чуть подвигавшись, весело заметила: «Ну уж не знаю, пан Ян, как вы сие терпите!»

— Потерплю, счастье мое, — он стал расстегивать синий, как ее глаза сарафан. «Потом слаще будет».

Девушка вдруг повернулась, и, прижав его к бревенчатой стене, положив руки на плечи, сквозь зубы, сказала: «А вот я — не потерплю, пан Ян, не смогу, вы уж простите меня!

Потом он накрыл ее своими руками и, проведя пальцами по нежным косточкам позвоночника, шепнул на ухо: «Лавки тут крепкие, любимая, не скрипят».

— Это пока, — пообещала девушка, и, наклонившись, подтянув поближе валяющийся на дощатом полу сарафан, — встала на колени. «А вот теперь, — терпите, пан Ян, сколь сможете, — она расхохоталась и Джон, откинув голову, закрыв глаза, подумал: «Сказал бы мне кто, что так бывает — не поверил бы. А, впрочем, папа говорил, ну, впрочем, я тогда мальчишкой еще был. Господи, какое счастье».

Потом она лежала на боку, прижавшись к нему белой, белее снега спиной, и Джон, целуя ее куда-то за ухо, сказал: «Меня еще ни одна женщина не любила, вот, так тоже бывает, пани Эва. А я любил».

Она повернулась, и шепнула: «У вас глаза были такие, пан Ян, да, как будто грустно вам. А что вас не любили — сие прошло, и никогда более не вернется, покуда я жива, это я вам обещаю, — Дуня вдруг обняла его за шею, и, спрятав лицо у него на плече, проговорила: «Я и не знала, пан Ян, что бывает так нежно».

— Бывает по-разному, — ответил Джон, еле сдерживаясь. Ее рука скользнула вниз и темная, тонкая бровь чуть поднялась: «Покажете?»

— А ну иди сюда, — велел мужчина, переворачивая ее и Дуня, счастливо, освобождено рассмеялась.

Он проснулся на рассвете от гула колоколов. Звонили, перекликались церкви и монастыри, и Джон, поднявшись, поцеловав закрытые, сонные глаза, — захлопнул ставни.

— Набат, — тихо сказала Дуня, потянув его за руку к себе. «Побудьте со мной, пан Ян, хоша и готовились они к этому, а все равно — страшно».

— Ничего не бойся, — Джон укрыл ее поплотнее, и, положив красивую, с растрепавшимися косами, голову себе на плечо, еще раз повторил: «Ничего не бойся, слышишь? Я теперь с тобой, и так будет всегда».

Девушка подышала ему в плечо и, взяв за руку, просто лежала — слушая, как медленно, размеренно бьют колокола Москвы — от Чертольской улицы и Конюшенной слободы до Ильинки и самой Красной Площади.

Князь Василий Иванович Шуйский приподнялся в стременах и крикнул: «Православные!

Царя Дмитрия Иоанновича поляки убить хотят! Защитим государя, бейте их, никого не жалеть!»

Толпа, вооруженная дрекольем и вилами, возбужденно завыла, и Федор, с высоты своего роста, сидя в седле, заметил рыжие, знакомые кудри.

Он пришпорил жеребца и, поймав сына за плечо, — кафтан затрещал, — зло встряхнул его: «Я же сказал, сидеть на Китай-городе, сюда не соваться!»

— Да тут все наши, — жалобно сказал подросток, — это ж мы на плане дома отмечали, батюшка, ну, где поляки живут, так сейчас и покончим с ними, одним махом.

— Ладно, только осторожней там, — велел Федор, и, повернувшись к Михайле Татищеву, усмехнулся: «Ловко мы это придумали, сейчас хоша поляки защищать его не полезут, в постелях перережем».

На Ильинке гудел набат, и Федор, через плечо, увидел, как по мосту через Неглинку валят еще люди. В толпе блестели сабли и бердыши, и он, подняв вверх пищаль, выстрелив, крикнул: «Лестницы несите, сейчас на стены полезем!».

Фроловские ворота уже трещали под натиском толпы и от них раздался жалобный, низкий крик — немец наемник, поднятый на вилы, дергался, разбрызгивая вокруг темную, льющуюся струей кровь.

— Началось, — сладко протянул Татищев, доставая саблю. Федор тоже вынул свой клинок, ворота рухнули, и Воронцов-Вельяминов увидел, как топчут люди трупы немцев. Один, было, попытался убежать, но его притащили, за волосы обратно к воротам, и, сорвав одежду — пригвоздили деревянным колом к доскам.

Жеребец Шуйского наступил копытами на голову немца, раздался треск, и князь, не обернувшись, держа в одной руке меч, а в другой — наперсный крест, — поехал к Успенскому собору. Трупы отшвырнули ко рву под стенами Кремля, и толпа, выкрикивая ругательства, — повалила за ним.

Федор еще успел услышать низкий, призывный крик откуда-то с Ильинки: «Сейчас живьем на куски порвем!». Шуйский спешился на вымощенном булыжником кремлевском дворе, и, приложившись к иконе Божьей Матери, рассмеявшись, огладив темную бороду, заорал:

«Бить еретика насмерть!».

Толпа, улюлюкая, подняв вилы и колья, бросилась к входу в новый, деревянный царский дворец.

Марина оглядела опочивальню, и дрожащими пальцами подергала золотой крестик на шее.

«Сейчас его убьют, и я стану вдовствующей государыней, — подумала девушка. «Ненадолго.

Надо будет потом выйти к толпе и увещевать их, правильно я с утра сделала, что по-русски оделась».

Она подошла к зеркалу и поправила тяжелую, серого бархата, расшитую жемчугом и серебром кику. «Меня венчали на царство, — твердо напомнила себе Марина. «Я ношу московскую корону и так будет всегда».

Муж заглянул в дверь и, выругавшись сквозь зубы по-польски, сказал: «Ничего не бойся, это просто пьяная толпа, сейчас я им кину золото, и они разойдутся».

Марина, прижавшись к стене, кинула взгляд вниз, — немецкие алебардщики стояли, выставив пики вперед, но кто-то сзади, из толпы, стал кидать камни, и всю площадь покрыл надсадный крик: «Руби их!»

Толпа полезла на крыльцо, и девушка заметила на дворе стаю бродячих собак, что грызлась из-за свежих кусков мяса. Вороны, каркая, слетались вниз, на серые, окровавленные булыжники.

Басманов растворил ставни и обернулся к Дмитрию: «Попробую их увещевать».

Воевода высунулся наружу и громко сказал: «Православные! Вы достаточно пошумели, хватит убивать невинных, расходитесь по домам!»