"Фантастика 2023-159". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Лошаченко Владимир Михайлович - Страница 892

Шесть дней никого из обитателей камеры 7/9 не вызывали на допрос. Про них будто забыли. Два раза в сутки лязгало маленькое окошечко, проделанное в железной двери, кто-то невидимый подавал миски с едой, которые требовалось быстро опорожнить и вернуть — вот и все контакты с внешним миром. Полная изоляция, даже телевизор перестал работать.

Гвейрана это не слишком опечалило, он его и дома нечасто включал — что толку, если показывают одну пропаганду и сводки с фронтов, наверняка сильно приукрашенные? Но земляне почему-то начали беситься. Женщины плакали, мужчины колотили кулаками в дверь и требовали вызвать начальство.

— Чего вам спокойно не сидится? — взывал он к их здравому смыслу. — Это же обычная тактика контрразведки. Они игнорируют нас специально, чтобы вывести из душевного равновесия. Не надо поддаваться на их уловки, только и всего.

Его не хотели слушать. Он сидит слишком недолго, чтобы судить. А они здесь уже три (два, один) месяца, в безвестности, в изоляции, и больше просто не в состоянии выносить эту медленную мучительную пытку!

— Люди годами сидят, и ничего, — толковал он. — Полстраны сидит.

Люди?! Кого он, собственно, называет «людьми»? Дикарей-аборигенов, методично уничтожающих собственную планету? Конечно, отчего бы им не сидеть спокойно, если это заложено в их культурных традициях, если таковы нормы в их больного общества? Но мы-то с вами представители гуманистической цивилизации, и сравнивать нас с этими существами попросту некорректно! Вы же не допускаете мысли, что кто-то из нас станет, подобно местным, снимать одежду с трупов, или убивать этих несчастных мутантов-бронзоггов? Слишком мы разные, чтобы мерить одной меркой!

Что он мог на это возразить? Что приходилось ему и с мертвецов одеваться, и бронзоггов жечь огнемётами? Что в тот момент, когда тебя собираются сожрать заживо, о собственной цивилизованности и, тем паче, гуманизме, забываешь начисто? Или что несчастные существа, гибнущие от голода и непосильной работы в арестантских лагерях, отнюдь не воспринимают своё положение как дань собственным культурным традициям? Но был ли смысл в таких откровениях? Его не желали слушать, не желали понимать. Иногда людям Земли нравится чувствовать себя страдальцами, видно, такова их природа…

Отчуждение, возникшее с первых же минут, крепло с каждым днём. Нет, всё было очень цивилизованно и благопристойно, за рамки научных дискуссий их споры не выходили. Но общего языка найти не удавалось. Они не понимали друг друга. Они в самом деле были чужими. Только теперь Гвейран (так он сам о себе думал: «Гвейран», а не «Вацлав»!) начинал сознавать, какая пропасть отделила его от собственной родины — не тюремные стены, не чернота вселенной, нечто неизмеримо большее. Стал ли он полноценным церангаром за двадцать лет — судить трудно. Но настоящим землянином больше не был — это точно.

Хуже всего — он больше не знал, и долго не мог решить, чьи интересы важнее для него лично — благополучной далёкой Земли, или измученного, погибающего Церанга?

Когда же оно было приято, это решение, он ни минуты не ощущал себя предателем.

… Через час после межвосходной трапезы в камеру зашёл широкоплечий офицер в звании регарда, осведомился, нет ли больных. На него набросились с вопросами, суть которых сводилась к одному: «долго ли это будет продолжаться?»

Регард выслушал их возмущенные выкрики очень спокойно, и так же спокойно объяснил. На допросы никого из них, кроме задержанного Гвейрана, больше водить не будут. Господин Верховный цергард Эйнер желает говорить только с ним, потому что остальные слишком глупы от природы и к нормальному человеческому общению не приспособлены. В отличие о них, задержанный Гвейран не производит впечатление существа слабоумного. Но опыт подсказывает господину Верховному цергарду, что он принадлежит к той категории допрашиваемых, которых не пугают страдания физические. А потому, если он продолжит упорствовать в молчании, соплеменники его подвергнутся жестоким пыткам у него на глазах, и все муки, а возможно, и смерть бедных безмозглых тварей, останутся на его совести. Выбор за ним.

Человека, землянина Стаднецкого подобная дикость должна была ввергнуть в негодование. Церангару Гвейрану стало забавно. Его почти восхитила изобретательность палача: надо же такое придумать — «бедные безмозглые твари»! И он, Гвейран, будет, видите ли, «виновным в их смерти»!

Он так прямо и спросил, едва перешагнув порог знакомого кабинета:

— Вы это серьёзно, насчёт их слабоумия?

— Нет, конечно, — лучезарно улыбнулся цергард, будто радуясь, что его шутку оценили по достоинству. — Мы отдаём себе отчёт, что имеем дело с высшим разумом. Мне просто хотелось вас позлить. Было так любопытно наблюдать ваши реакции, — он кивнул головой в сторону монитора, установленного с левого края стола. — Вы как зверушки в клетке, никогда не знаешь, чего выкинете в следующую минуту…

Гвейран вежливо улыбнулся в ответ. Он понял, что его продолжают злить, и обижаться не стал. «Пусть мальчик развлекается», — подумал снисходительно.

Но тот сделался серьёзен, люди в этом мире не умели веселиться подолгу.

— Сейчас я буду говорить, а вы слушайте, — велел он. — Потом я дам вам время на размышление. До завтрашнего дня, к примеру. И если вы не примете нужного решения — ваши соплеменники пострадают. Договорились?

Гвейран кивнул — а что ему ещё оставалось?

Цергард говорил долго. Он рассказал всё. Как был вычислен первый из их группы, и как он погиб. Как ловили остальных, и какая слабая была у них конспирация — «даже стыдно!» Как в них впервые заподозрили пришельцев, и как долго не хотели этому верить, всё искали «рациональное объяснение» многочисленным странностям, но так и не нашли. Как страшно, страшно до жути стало потом, когда пришлось поверить. Он предъявлял конфискованные вещи, и Гвейран зубами скрипел от злости, потому специально ведь объясняли на вводном инструктаже, какие предметы можно держать при себе, какие нельзя, и надо совершенно не иметь мозгов, чтобы протащить на планету класса «С» голографический портрет любимой жены на фоне лунных кратеров или микролазерный депилятор, или макролазерный резак! Он показывал распечатки разговоров, записанных в камере — земные слова Церангскими знаками, и некоторые уже с переводом — и убийственные результаты биологических анализов. Он делился собственными размышлениями о космических захватчиках и благодетелях — сам понимал, как они наивны, но не боялся показаться смешным. «Нет смысла отрицать вашу внецерангскую природу, — внушал он, — она нам очевидна, это давно доказанный факт. Возможно, у вас есть свои причины хранить молчание, это мы можем понять. Но пора, по крайней мере, перекатить изображать из себя «лояльных граждан Арингорада», потому что это уже наводит на мысли о клиническом идиотизме!»

Гвейран слушал, и только вздыхал в ответ. Он и сам понимал сколь бессмысленно их глупое сопротивление очевидному, и давно бы его прекратил, если бы не инструкция 163/15, которая гласила очень чётко: принадлежность к инопланетной цивилизации наблюдатели обязаны отрицать при любых условиях. Потому что признание данного факта — это уже контакт, для которого требуется отдельное правительственное решение и специальные полномочия. Все существующие инструкции Гвейран, исходя из жизненного опыта, делил для себя на три категории. Первые, которые затем только и созданы, чтобы их нарушать. Вторые, которые лучше бы не нарушать, но если очень хочется, то можно. И, наконец, третьи — их нарушать не следует, потому что себе дороже выйдет. 163/15 относилась к последней категории, и несоблюдение её приравнивалось едва ли не к уголовному преступлению. И он молчал.

— Ваши соплеменники — изнеженные, не привыкшие к лишениям существа, («И это заметили!») они не выдержат пыток, сломаются. Рано или поздно, кто-то заговорит. Зачем доводить дело до крайности? — цергард был очень убедителен, и Гвейран разозлился. Обидно стало за свой народ — хорошенькое же мнение сложилось о нём у властей Церанга!