Танцующий в темноте (ЛП) - Мартин Т. Л. - Страница 68

Голубые глаза, черные волосы. Она смотрит на меня сверху вниз.

Я качаю головой. Это не реально.

Но это так. Ее глаза такие настоящие. Ее прикосновение, когда она щелкает меня пальцем по носу, ее тихий смех, когда я улыбаюсь. Это вибрирует на моей коже, и я знаю, что это реально.

Образы, голоса, они не прекращаются. Они заполняют мой мозг до боли.

Она говорит мне, что любит меня.

Я ее малышка.

Я хочу что-то сказать ей; я хочу заговорить. Но потом вспоминаю, что не могу. Я не могу. Потому что я знаю, что происходит, когда люди говорят с ней слишком долго.

Здесь так много малинового.

Гладкие кости в моей руке.

Просто рисуй, — говорю я себе. — Покрась это в красный цвет.

Выглядит как настоящий, — сказал он.

Ты молодец, — сказал он.

Я обещаю, что вернусь за тобой.

— Вернись ко мне…

даже как призрак, даже как тень, ворон у моей двери, шрам на моем теле —

ибо именно в моем трепещущем, сжимающемся сердце я храню то, что, как мы думали, мы потеряли.

— Сеговия Амиль

Музыка проникает в коридор подвала. Я делаю шаг вперед, сжимая кулаки под старую, знакомую мелодию. Когда я вхожу в Третью комнату, свет слепит мне глаза.

— Гребаное дерьмо.

Я останавливаюсь на пороге, прижимая предплечье к бровям. Мышцы напрягаются, в ушах звучит низкое гудение, сливающееся с песней из прошлого. Пока солнце не село, за последние десять лет я почти не выходил на улицу, не говоря уже о полностью освещенной комнате.

Я не могу выносить, как это воздействует на мою голову.

— Пойдем, Лукас. Окунись в наш взрыв из прошлого.

— Выключи этот гребаный свет, — рычу я, легкая испарина выступает на коже.

Секунду спустя комната погружается в полумрак, и я опускаю руку.

Что это, черт возьми, такое?

К колонне приковано тело, голова низко опущена, но я не могу понять, что это за ящики перед ним. Я подхожу ближе, щурясь на светловолосую девушку, которую я смутно узнаю, ее щеки мокрые, дрожащие пальцы вцепились в прутья ящика. Когда мой взгляд перемещается на ящик рядом с ее, в груди стучит так сильно, что вот-вот разорвет мою гребаную кожу.

Эмми сидит, свернувшись калачиком. Ее руки связаны за спиной, а голова наклонена к коленям. Она раскачивается взад-вперед, ее мягкое напевание синхронизировано с песней.

Рычание прорывается сквозь меня, когда я бросаюсь вперед и дергаю дверь, но слишком знакомый висячий замок не дает ей сдвинуться с места. Я крепче сжимаю дверь, и ее слабый цветочный аромат ударяет мне в ноздри. Этот запах заставляет меня замереть. Я наблюдаю за ее медленными движениями вперед и назад, за ее длинными волосами, покрывающими большую часть тела, и на секунду я не могу дышать. Ее напев проникает в уши и тяжело отдается в груди. Я стискиваю челюсти, пытаюсь отвернуться, но моя шея слишком затекла.

Это не может быть она.

Это не она.

Я убил ее.

— Спроси у ее сестры, — слова Райфа тихие и насмешливые.

Я прыгаю прямо в его скользкие руки, но все равно бросаю взгляд на ящик рядом с ней. Блондинка расширяет глаза, переводя взгляд с меня на Райфа.

— Давай, — говорит ей Райф. — Скажи ему, кто твоя сестра на самом деле.

— Райф, закрой свой гребаный рот.

В комнате воцаряется тишина, ничего, кроме напевания Эмми и воспроизведения песни в цикле.

— Фрэнки. Объясни.

Она качает головой.

— Я не знаю… я не знаю всего…

— Начни с того, что ты действительно знаешь. Не пропускай ничего.

Ком подступает к ее горлу. Она переводит взгляд на Эмми, затем снова на меня. Ее взгляд скользит вниз к моему сжатому кулаку, сжимающему ящик.

— Хорошо, — шепчет она. — Хорошо.

Я киваю, моя челюсть стучит сильнее с каждой секундой, пока она молчит.

— Мне было десять, когда появилась Эмми. Я не знаю, я этого не понимала. У нее не было имени, но мужчины, которые привели ее к нам, сказали, что она мамина племянница.

— Какие мужчины?

Ее глаза увлажнились.

— Я же сказала тебе, я не знаю. Клянусь. Они были хорошо одеты, настоящие профессионалы. Они помогли ей получить кое-какие документы, и следующее, что я осознала, это то, что она стала частью нашей семьи. Мама не говорила со мной об этом, а Эмми вообще не говорила, но моя соседка Бетси сказала мне, что у мамы когда-то была сестра. Я не знала о ней. Она сказала, что мамину сестру удочерили, и что она была чем-то зловещим. Никто не говорил о ней.

Раздраженное ворчание подступает к моему горлу.

— Что случилось с Эмми?

— Ну…

Она сглатывает, опускает взгляд в пол.

— Мама сказала… она сказала, что Эмми нужно очиститься от своего прошлого и от ее собственной мамы. После прихода священника она рассказала Эмми все о своей нынешней жизни, сказав ей, что это единственная жизнь, которая у нее когда-либо была. Она пыталась заставить Эмми повторить ее новое имя, сказать ей, что она понимает, что я ее сестра, а она ее мама, но Эмми… она не сказала ни слова.

Мой взгляд возвращается к ящику передо мной, и желудок скручивается. Она не сказала ни слова.

— Итак, — Фрэнки закрывает глаза и делает глубокий вдох, — итак, мама заперла ее в собачьей будке и снова и снова повторяла, кто такой Господь, кто такая мама, кто я, кто она — Эмми Мэй Хайленд из Пресли, Миссисипи, — пока Эмми наконец не повторила ей то же самое.

— Как долго это продолжалось?

Мой голос низкий, ярость сжимает легкие. Когда Фрэнки не отвечает, я рявкаю:

— КАК ДОЛГО?

— С-сорок два д-дня, — всхлипывает она сквозь рыдания.

Ее тело сотрясается, и она обхватывает себя руками за грудь.

— Ей потребовалось сорок два дня, чтобы поверить в это. Каждую ночь я-я тайком убегала, чтобы лечь с ней. Я умоляла ее просто сказать это. Сказать, чего хотела мама. Я н-не знала, что делать. Но я поклялась. Я поклялась, что с тех пор я всегда буду рядом с ней. Я буду ее сестрой. Я была бы самой лучшей сестрой, которая у нее когда-либо была.

Мои глаза закрываются, когда огонь в легких достигает горла.

— Я люблю ее. Я действительно люблю ее как свою сестру, — шепчет Фрэнки.

Ее слова только разжигают пламя.

— Я даже пыталась полюбить ее искусство. Я знала, что это важно. Она должна была рассказать об этом. Но иногда… иногда я с трудом могла смотреть на это, и я беспокоилась, что она видит меня насквозь. В конце концов, чувство вины — оно просто грызло меня все больше и больше с каждым днем. Мне нужно было сбежать. От мамы, от всего. Мне всегда нужно было сбежать.

Она делает паузу, слава богу, затем оглядывает комнату и бормочет:

— А-а теперь посмотри, что я наделала.

Я просовываю пальцы в ящик Эмми, поглаживая мягкие пряди ее волос и потирая их между шершавыми подушечками своих пальцев. Она не перестает раскачиваться. Поет. Дрожит.

София.

Эмми.

Кем бы она ни была.

Где-то по пути она так глубоко вплелась в мои вены, что я, блядь, и выдохнуть не могу без того, чтобы она не вдохнула в меня жизнь. Когда она впервые появилась, я хотел проникнуть под ее кожу. Я хотел посмотреть, смогу ли я сломать ее, даже не прикасаясь к ней.

Но, черт возьми.

Я понятия не имел, что уже сломал ее.

— Не может быть страсти намного большей, чем эта — это поднимается во мне, заставляет мое сердце болеть. .