"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Куковякин Сергей Анатольевич - Страница 815

Не знаменитой «лестницей», но сойдет и так. Или я попробую потом изобразить лестницу. Надо будем повспоминать, как я сам читал это стихотворение в школе, вспомнить, как читали другие и получится ритм, что можно записать. Так, вроде бы вспомнил все, до того самого момента, когда поэт сказал — читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза. А откуда взялся Советский Союз, если его пока нет, а будет ли — неизвестно?

Так, еще раз: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте,  завидуйте, я — гражданин Советского Союза». А заменить «бесценный груз» на что-то другое, чтобы рифмовалось с Советской Россией или Российской Федерацией? Не выйдет.

А если оставить такую концовку: «С каким наслажденьемжандармской кастой я был бы  исхлестан и распят за то, что в руках у меня  молоткастый, серпастый советский паспорт» и выбросить последние строчки, от слов «Я достаю из широких штанин» … и так далее, тоже не то.

Нужна рифма к слову «груз», а мне в голову, кроме слова союз, ничего не приходит. Так, есть еще слова — конфуз, бурнус, карапуз, зулуз. Нет, правильно не зулуз, а зулус. Зулус и перекус. Нет, на фиг. И как эти поэты стихи-то пишут?

Угораздило же товарищу Маяковскому умереть раньше срока. Кстати, а Гумилева до сих пор не арестовали, значит, не расстреляют. И Блок жив, я справлялся. Может, это некое замещение?

И что, придется мне стихотворение присваивать? А ведь жалко, если пропадет! Разумеется, кто-то напишет о нашем паспорте, но такое точно никто не сможет. Читал некогда фантастический рассказ о том, как в далеком будущем оказались забыты многие выдающиеся произведения, но нашелся человек, обративший внимание на шедевры, не вошедшие в список рекомендованной литературы, а опубликовал их под своим именем, дав произведениям вторую жизнь[137].

Нет уж, не стану. У каждого свои принципы. Я же и так пользуюсь «послезнанием», вроде бы, что-то ворую. Подожду несколько лет, напечатаю где-нибудь анонимно или же под вымышленной фамилией. А почему бы не под фамилией Маяковский? Точно, так и сделаю. Почему бы в нашей стране не быть двум поэтам с одинаковой фамилией? Россия — страна большая. Не только Смирновы да Ивановы в большом количестве, но и другие имеются. И если еще какие-нибудь стихи припомню, тоже опубликую. А литературоведы нехай гадают — как же так вышло? А главное, что если станут проводить стилистическую экспертизу, она подтвердит, что стихи принадлежат именно Владимиру Владимировичу, автору «Облака в штанах» и прочего, что написано до печального двадцать первого года. И про товарища Нетте "человека и парохода"… А может, здесь Нетте и не убьют? А стихотворение хорошее, наизусть помню. Тьфу ты, о чем подумал… Не скажу, о чем.

А если уговорить Артузова и МУР выдать смерть поэта за несчастный случай? Или за самоубийство? Как-то некрасиво получается, что его убили из ревности. И, добро бы, из-за приличной женщины, а то из-за Лили Брик.

Или я не прав? У каждого поэта — своя прекрасная дама. Кто знает, какой на самом деле была Лаура, которой Петрарка посвящал стихи? Правда, в большинстве своем, этих стихов никто не читал, но какая разница?

Глава двадцать вторая. Богатства Кольского полуострова

Впору от склероза лечиться. Вроде бы, я уже делал карту Кольского полуострова, на которой условными обозначениями отмечены природные богатства Русского Севера, или же только собирался? Разговор с вышестоящими товарищами об этом был, помню, а вот как с картой? Нет, карту я сделал, передал в секретариат Совнаркома, а куда же она потом запропастилась? Подозреваю, что завалилась куда-то среди прочих бумаг.

Это я к чему? А к тому, что позвонили из приемной товарища Ленина и пригласили на беседу с Председателем Совнаркома, а еще с академиком Ферсманом. Как я понимаю, Владимир Ильич решил о чем-то поговорить с главным нашим геологом, а заодно вспомнил и обо мне.Несложно сделать вывод, что разговор предстоит о моих «разведданных», касающихся полезных ископаемых Архангельской губернии.

Что ж, в общем-то хорошо, что мы поговорим-таки о железе и меди, что в огромном количестве залегает на Кольском полуострове, а плохо, что меня предупредили о предстоящей беседе только за три часа. Мне бы посидеть, подготовиться, как следует. Все-таки, легализация «послезнания» — очень трудная задача. Куда легче, если тебе верят на слово. Мало кто из попаданцев выдержит лобовой вопрос — мол, а откуда вам это известно? Укажите источники. Меня же спасало, что мои данные о рудах и минералах Кольского полуострова базировались на таком мощном фундаменте как сам Михайлов Васильевич Ломоносов, уверявший, что на Севере можно найти минеральное сырье, а еще подкреплялись высказываниями академиков Белянкина с Федоровым, участвовавших, еще до революции, в поисках апатитов и нефелина на Коле.

В кабинете Владимира Ильича сидел мужчина лет сорока, довольно крепкого телосложения и с изрядной лысиной. Это ученый, да еще и академик? Впрочем, академики не обязательно должны быть старыми и тщедушными. Вспомним того же Ломоносова, гонявшего по академии немецких коллег, а те, вместо того, чтобы организовать сопротивление, удирали или выскакивали в окна, а потом писали жалобы на великого русского ученого. Хотя, если судить по анекдотам и эпиграммам, Михайло Васильевич лупил немцев только тогда, когда был слегка подшофе, а будучи трезвым никого не трогал.

— Александр Евгеньевич, позвольте пг’едставить вам товаг’ища Аксенова, — сказал Владимир Ильич, поднимаясь из-за стола и протягивая мне руку. — А это, — указал Предсовнаркома на посетителя, — Александр Евгеньевич Фег’ман, академик.

Мою должность товарищ Ленин не назвал. Видимо, не счел нужным, да и я не стал представляться.

Ферсман, протягивая руку для пожатия, сказал:

— Владимир Иванович, я много слышал о вас. И ваша карта полезных ископаемых представляет огромный интерес для науки. Мы уже подготовили план работ, подобрали геологов для проведения комплексной экспедиции. В следующем году, если нам дадут достаточно средств, экспедиция состоится. Давно хотел поговорить с вами лично, а здесь такая удача, что Владимир Ильич сам предложил встречу, пока вы куда-то не уехали.

Жаль, что не могу сказать Ферсману, что и я много о нем наслышан, и даже книги читал. «Мои путешествия», например, "Занимательную минералогию"[138].

Да, а почему я считал, что комплексная экспедиция отправилась на полуостров еще в прошлом, то есть, в двадцатом году? Наверное, где-то читал. А она, вишь, только готовится.

Отвечая на крепкое рукопожатие я порадовался, что мой тяжкий труд не пропал, а еще обеспокоился, что сейчас мне начнут задавать вопросы, на которые я не смогу дать ответа. И впрямь, академик принялся не то спрашивать, не то допрашивать:

— Как я понимаю, в ваши руки попали полевые дневники геологов? Кто проводил разведку? Англичане или французы?

Понимаю, что академику было бы любопытно посмотреть полевые дневники. Отчеты об экспедициях были бы еще интереснее, но Александр Евгеньевич понимает, что в условиях Архангельска их делать не станут, а подождут до возвращения в Лондон или Париж. Но и дневники — огромная ценность. В советское время, если память не изменяет, за утрату полевого дневника могли и под суд отдать. В них, как-никак, собрана вся первичная информация — документация образцов, их привязка к местности. Увы, я ничего этого не видел, да и вообще, не слишком уверен, что интервенты проводили какие-нибудь полевые исследования.

— Александр Евгеньевич, — начал я отвечать, стараясь быть предельно острожным. Все-таки, иметь дело с ученым — это не то, что вешать лапшу на уши несведущим товарищам, как это делают мои коллеги-попаданцы. Ученые — народ недоверчивый. — Членам нашей группы, работающей в Архангельске в период его оккупации союзниками, попали в руки лишь косвенные данные.