Проводница - Ласкарева Елена - Страница 46

Чем ближе она подъезжала к дому, тем больше начинало саднить сердце. Города мелькали за окнами попуток — Армавир, Невинномысск, Минводы…

Она шла по улице и с удивлением смотрела на смеющихся девушек в модных курточках, на палатки с мороженым, на продавцов ароматной дымящейся шаурмы, на обычную, повседневную жизнь.

Только после морозной заснеженной Москвы Ольга поняла, что такое курорт. Новыми глазами смотрела она на привычные с детства пирамидки кипарисов, на вечнозеленые, стриженные пышными шарами кустарники на городских аллеях. Здесь никогда не выпадал снег, и было тепло даже в одном свитере, вот только шапку она не снимала, боясь косых взглядов прохожих.

— Вай, девушка, почему проходишь мимо? — обратился к ней улыбчивый пожилой армянин. Покупай шаурму. Я тебе лучшие кусочки нарежу, совсем без жира…

Ольга остолбенела от неожиданности, повернулась к продавцу и изумленно спросила:

— А как ты понял, что я не парень?

— А что у меня, глаз нет? — обиделся армянин. — Девушку от парня не отличу? Подходи, дорогая, покупай.

Он чикнул ножом и отхватил от нанизанного на вертикальный вертел куска мяса несколько тонких полосок. Ольга отвернулась и сглотнула слюну, а потом улыбнулась ему через силу:

Нет, спасибо, дорогой, я мяса не ем.

Около витрины универмага она остановилась и глянула на свое отражение. Жесткий ежик волос немного отрос и уже не колол ладонь, когда Ольга приглаживала волосы. Лицо обветрилось и загорело, несмотря на то что солнце было по-зимнему нежарким, черты лица стали острее, резче, вокруг глаз прорезалась сеть мелких морщинок. Губы обметала багровая простудная корка, их все время хотелось облизнуть, а чем больше Ольга проводила по ним языком, тем сильнее они болели… Неужели еще можно распознать женщину в этом измученном создании?

Еще несколько кварталов, и она войдет в дом, примет душ, снимет пропотевшую грязную одежду и ляжет на чистую простыню… Какое наслаждение даже просто думать об этом… Нет, сначала она поищет Ксенину заначку. Мать всегда оставляет дома пачку сигарет от блока, когда уходит в рейс. Так что сначала она сядет и спокойно выкурит сигарету, выпьет чаю с сушками, а уже потом ляжет в постель…

Глава 14

— А-а-а!!! — тоненько заорала Ксения и замахала обеими руками, словно дым разгоняла. А потом ухватила с полки в прихожей большие пассатижи и решительно вскинула их над головой. — Не подходи!

Ольга вскочила со стула и повернулась к входной двери.

— А-а-а!!! — еще истошнее заголосила Ксения. — Изыди!!! Свят, свят, свят…

Она торопливо перекрестилась левой рукой, поскольку в правой сжимала пассатижи. Но она даже не обратила внимания на такую мелочь. Лицо ее побелело, в глазах плескался неподдельный ужас.

— Мама, — выдохнула Ольга, на всякий случай отодвигаясь в сторону. — Ты что? Это же я… Я вернулась…

Она сделала шаг по направлению к Ксении, протянула к ней руку, но мать шарахнулась от нее в сторону, как от привидения.

— Не пугайся, — торопливо заговорила Ольга, надеясь, что мать успокоится от звука ее голоса. — Я просто волосы отрезала…

Ксения еще раз широко перекрестилась, не отводя от Ольги расширенных глаз, а потом покосилась куда-то в угол. Ольга тоже повернула голову и увидела то, чего в их доме никогда прежде не водилось, — маленькую иконку Казанской Богоматери. Потом перевела взгляд чуть выше и остолбенела. Над иконой на стене висел ее собственный увеличенный из паспортной фотографии портрет, окаймленный черной траурной рамкой.

Ноги у Ольги подкосились, и она хлопнулась обратно на стул. Вот оно что… Она думала, что мать приняла ее в потемках за воришку или забравшегося в дом бомжа… а Ксения, оказывается, вообще полагает, что перед ней дух нематериальный.

Ксения немного успокоилась, когда Ольга села обратно, опустила пассатижи и жалобно сказала:

— Доченька, ты бы шла обратно, а? Я ж тебе и сорокоуст заказала, и поминальную… Ты скажи, где лежишь, я тебя перенесу, захороню по-человечески, на могилку приходить буду…

Ноги у нее вдруг ослабли, и она сползла по стенке на пол, уронила пассатижи, зажала рот рукой и тихонько завыла, горько и безнадежно.

У Ольги словно пружина в груди распрямилась. Ее что-то подкинуло с места, швырнуло к Ксении, и она сама не заметила, как обхватила ее обеими руками, крепко прижала к себе, словно давая почувствовать, что она вся из плоти, из твердых угловатых костей, что от нее пахнет не могильным холодом, а потом и свежевыкуренным табаком.

— Да ты что, мам… Ты меня потрогай… это я, мамочка…

Ксения безвольно обмякла у нее в руках, приникла щекой к Ольгиному плечу и застыла, время от времени тяжело вздыхая и всхлипывая.

В полумраке сумерек смутно белело ее лицо, обрамленное низко надвинутой на лоб черной шифоновой повязкой. Одинокая лампочка из коридора освещала ее сзади, словно очерчивая нимбом выбившиеся из-под повязки волосы.

Ольга вдруг заметила, как резко она постарела, у губ залегли горькие складки, уголки их опустились книзу, крепкий упругий подбородок словно обмяк, щеки обвисли…

Еще недавно Ксения казалась моложавой, полной сил женщиной, несмотря на ее вечные причитания о надвигающейся старости. А теперь на нее больно было смотреть. В лице проступило что-то старушечье, жалкое, неуверенное, в глазах суетливая беспомощность, руки мелко-мелко подрагивают, перебирая концы черного шарфа. И слышно, как гулко и беспокойно бьется, трепещет в груди сердце.

Ольга почувствовала, как по щекам потекло что-то мокрое и горячее, слизнула с губ соленую влагу. Горло словно сжала чья-то сильная рука, дышать стало больно и трудно.

— Мам… — свистящим шепотом выдавила она. — Я живая… Ты только не плачь, мамочка… Не надо…

Но Ксения всхлипнула и разрыдалась, уткнувшись лицом Ольге в плечо. Кольцо рук тесно сомкнулось у Ольги на спине, а Ксения принялась судорожно прижимать ее к себе, словно боялась, что она сейчас снова исчезнет или что кто-то вырвет дочь из ее объятий и заберет с собой.

— Олечка… — выдохнула она, словно не веря в возможность произнести эти слова. — Доченька… Это правда?

— Мамочка… мамуля… мамусенька… — бессвязно лепетала Ольга давно позабытые слова.

Кажется, она не говорила их с самого детства, с тех самых пор, как ее длинные косы остались на полу медицинского кабинета интерната. Губам и языку было непривычно, много лет они говорили: мать или Ксеня, а чаще заменяли это каким-нибудь ругательством. А сейчас они произносились сами собой, незаметно и казались самыми нужными и важными на свете.

Ольга вдруг подумала, что уже давным-давно не обнимала мать. Она ласкала Корешка, исступленно прижималась к Никите, а к Ксении относилась слегка настороженно, словно ожидая вечного подвоха. В лучшем случае они сталкивались на кухне локтями, плечами и тут же старались разойтись подальше, словно взаимные прикосновения были им неприятны.

А ведь Ольга помнит, как маленькой постоянно лезла к Ксении в постель, прижималась к теплому боку и только тогда могла уснуть спокойно, без детских ночных страхов. Разросшийся куст алоэ на окне тогда не казался ей больше злым волшебником-пауком, а за оконной шторой не мерещились привидения, никто не прятался под кроватью, не завывал в темном дворе — все было мирно, спокойно, сонно, потому что рядом была мама…

А потом она нежданно-негаданно превратилась в злейшего врага. Ольга жила как на войне, в постоянной боевой готовности, всегда готовая сражаться и отбивать атаки самого близкого на свете человека.

И сейчас она поняла, как устала от этой вечной войны, которая изматывает и опустошает душу.

Отплакавшись, обе посмотрели друг на друга. Глаза в глаза, тоже впервые за много лет. А потом Ксения разомкнула объятия и суетливо, кончиками пальцев, словно слепая, ощупала Ольгино лицо. Прошлась по губам, по векам, крыльям носа, потрогала торчащие уши, провела ладонью по жесткому ежику стриженых волос. Словно пальцам она доверяла больше, чем собственным глазам.