"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 259

— Довольно, — прервал я говорунов. — Прекратите непристойные шуточки!

— Да это же всего лишь бутыль вина, — обиженно возразил Брайен.

— Все равно, ваши игры омерзительны, — заявил я. — Не желаю больше слышать ничего подобного.

Глупые изменники. Я окружен ими.

— Позвольте, ваше величество, я оглашу загадку другого сорта? — спросил Гардинер и, не дожидаясь дозволения, начал:

— Зловонный нужник, — брякнул Фрэнсис Брайен.

— Трудноразрешимая задачка, — хмыкнув, заметил Эдвард Сеймур, добросовестный льстец.

Сам он с трудом справлялся с самым пустяковым заданием, но брался за все с чертовски умным видом.

— Незаслуженная награда, — дипломатично предположил Уильям Педжет.

— Все не то. А отгадка — просто «ровня», царям трудно встретиться с равным, а Богу вообще равных нет, — пояснил епископ Гардинер.

О да, самое время перейти к льстивым похвалам!

Джон Рассел (удачная досталась фамилия этому скользкому, как змея, новому лорду — хранителю малой печати, подтверждаемая еще и каштановой шевелюрой[138]) взмахнул рукой и прошелестел:

Король… королева… рога… рогатая голова… Да как он смел так высмеять меня? Неужели никто здесь не испытывает почтения или страха перед королем?

— Я изумлен вашим змеиным остроумием! — отрезал я. — Достаточно, мы не желаем более слышать ни загадок, ни отгадок!

— Но это же просто дуб! — выкрикнул он, пытаясь оправдаться.

«Мои любимые деревья», — лепетала она. О мерзость, мерзость! Как славно шелестели дубы за окнами той уютной опочивальни… но теперь их красота навеки утрачена для меня, осквернена блудницей Говард.

— Если всем надоели загадки, то давайте перейдем к поэзии, — предложил Томас Уайетт. — Может, посочиняем благозвучные стихи? Я начну, задав первые рифмы, потом кто-то добавит к ним следующие строфы и так далее — пока не получится целое стихотворение.

Наш блистательный поэт вопросительно оглядел гостей, впрочем, не меньше талантов он проявил и на дипломатическом поприще. Я частенько посылал его в Европу с важными миссиями.

Я одобрительно кивнул ему. Настроение мое совершенно испортилось; но я надеялся, что новая игра отвлечет меня. И Томас начал:

Фрэнсис Брайен легко продолжил:

Что за непристойности в присутствии дам! Среди нас такие добродетельные и родовитые леди, как Джоан Дадли, Джоан Денни, Кэтрин Брэндон, Анна Сеймур. Их души чисты и непорочны!

Терпение мое истощилось. Медленно поднявшись, я обрушил на Брайена всю силу накопившегося раздражения:

— Убирайтесь! — воскликнул я — Более вам не будет места за нашим столом. И не надейтесь в дальнейшем на благоволение с моей стороны.

Он слишком хорошо знал меня, чтобы спорить или оправдываться. Молча поклонившись, Брайен покинул зал.

Но вот развеялось воспоминание о его убогой шутке, и все вновь ощутили прелесть чудесного летнего дня. Настроение наше улучшилось благодаря славным народным песням «Кончина и похороны малиновки», «Мышь и мышелов», «Юная молочница», «Черная ворона».

Вдруг тоненький голосок Елизаветы запел шотландскую балладу:

Девочка сидела далеко от меня, и я совсем забыл, что она тоже присутствовала на приеме.

Я был ошеломлен. Как посмела Елизавета принародно бросить мне вызов, напомнив о своих правах, и обвинить меня перед двором в том, что ей приходится вести жизнь, недостойную принцессы? Ведь всему миру известно, что она незаконнорожденная, ведьмина дочь, и ее титулуют «леди» лишь потому, что я любезен и добр! И вот как она решила отблагодарить меня!

— Вы можете продолжать следить за воротами в Хатфилд-хаусе, — тихо произнес я, — завтра же вам надлежит вернуться туда. Я огорчен тем, что вы не сумели подобающе вести себя в королевских садах Хэмптон-корта.

Гости за длинным столом хранили гробовое молчание. Диалог шел только между мной и Елизаветой, сидевшей шагах в тридцати от меня.

— Вы позволите Роберту поехать со мной? — спросила она. — Тогда мы сможем по очереди сторожить садовые ворота.

Я глянул на молодого Роберта Дадли, миловидного парня с синей лентой в пышных каштановых волосах.

— Нет, — сказал я. — Тогда ваши занятия превратятся в игру.

Его лицо омрачилось, Елизавета же не показала своего огорчения. Видимо, у них завязались добрые отношения. Вот и славно. Значит, расставание будет для них уроком.

— Очень хорошо, — сказала она. — Жаль, конечно, что я теперь не смогу ухаживать за крокодилом. Трудно жить в изгнании, вдали от родных, привычных мест. Я буду молиться о здоровье бедного животного. Пусть толстая кожа и хитроумие защитят его от недоброжелателей.

Боже, до чего она довела меня! Ее слова не по-детски язвительны. Да, она вкрадчива и опасна, как любой взрослый претендент на трон. И следовательно, она враг моему Эдуарду.

— Вы можете удалиться, — сказал я. — Вам совсем не обязательно искать предлог, чтобы покинуть наше общество.

Однако, глядя, как она уходит, я испытал душевную муку. Кто объяснит человеческую душу? Мария, мой первенец, долго оставалась для меня единственным ребенком, и ничто не могло изменить моей любви к ней. Эдуард стал долгожданным подарком, о котором я неустанно молился. А Елизавета? Изначально ее рождение принесло разочарование — второй никчемный младенец женского пола, да еще от порочной матери. Тем не менее — совершенно непостижимо — она интересовала меня больше остальных. Возможно, потому, что она одна из троих моих отпрысков не боялась меня. А в сущности, чего ей страшиться? Ее — единственную из моих подданных, должно быть, — не коснулся пока мой гнев. Я не мог наказывать ее. Уверенный в ее незаконнорожденном положении, я так и не отрекся от нее. Короче, все худшее для нее уже произошло, и она понимала это. Как и я.

Гости тактично не сводили глаз с клубничного десерта. Домашние ссоры смущают посторонних, особенно если неладно в королевском семействе. Никакие стихи или рейнские вина не могли уже спасти этот омраченный день. Хорошо, что он подошел к концу.

LII

Усталое лето тащилось к поре увядания. В конце августа засуха охватила Уорикшир и Нортгемптоншир, и священники уже поговаривали о древней традиции всенародного паломничества — дабы молить Деву Марию о заступничестве. Должен ли я запретить это? Не будет ли разрешение уступкой папской власти? Мы с Кранмером посовещались и пришли к выводу, что Богоматери, в отличие от иных святых, такую честь оказать позволительно. В конце концов, даже Христос почитал Марию.