ЛЮДИ КРОВИ - Троуп Алан - Страница 56

29

Ярость сменяется глубоким горем. Я знаю, что моя жена мертва. Впервые с того

дня, как мы поженились, я не могу мысленно поговорить с ней. Я не чувствую ее. Как будто я утратил одно из своих пяти чувств: зрение или слух например. Теперь я действительно один. Мне больше не на что надеяться.

Моя жизнь кончена.

Это Хорхе Сантос во всем виноват. Я с удовольствием представляю себе его медленную агонию. Вновь пытаюсь разорвать цепи, но они все еще не поддаются. Наручники глубоко врезаются мне в запястья, но я только радуюсь этой боли. Потом приходят слезы, и я радуюсь им тоже. Теперь я понимаю, что чувствовал отец, когда умерла мать. Так же, как и он, я потерял подругу. И потерял ребенка, еще до того, как он родился и увидел этот мир. Мне хочется выть и рвать на себе волосы… Черт бы побрал Хорхе Сантоса!

И все-таки это не только его вина! Ведь я – убийца его сестры. Я взял его в плен и держал в рабстве. Его женщина сейчас умирает, если еще не умерла на галерее моего дома, смертельно раненная моей женой. Если у кого и были причины желать моей смерти, то у него.

У меня нет сомнений в том, что он намерен убить меня. Я знаю этого человека. Остается только высчитать, сколько ему потребуется времени, чтобы добраться до меня. Как и при игре в шахматы, он будет довольно долго колебаться, опасаясь, что его позиция недостаточно выигрышная. А так как я обездвижен и заперт, он будет думать, что есть время подготовиться.

Сначала он зарядит две пушки на платформах. Больше, чем две, не станет: они слишком громоздкие, ему будет тяжело. К тому же, у него есть союзники: Тинделл и Чен. От Тинделла, я в этом уверен, не будет никакого проку. Он спрячется за их спины. Как военный человек генерал Чен предпочтет решительный штурм. Он чувствует себя в безопасности, пока с ним его пулемет.

Но Сантос скажет, что только он знает дом. Уверен, что он захочет принять еще какие-нибудь меры предосторожности, прежде чем снова спустится в подвал. Например, заткнув за пояс несколько пистолетов, прочешет верхние этажи в поисках Элизабет. И только не найдя ее там, спустится вниз.

Честно говоря, я испытываю искушение позволить ему убить меня. Моя жена и мой ребенок мертвы. С тяжелым вздохом я вновь ложусь на койку. Мысль об одиноком существовании на острове приводит меня в ужас. У Сантоса по крайней мере осталась мать, к которой он может вернуться. У меня нет никого.

Темнота окутывает меня. Я становлюсь ничем, погруженным в ничто, воздухом, временем, которое длится вечно. Я бы плыл и плыл, если бы не мои цепи, тянущие меня вниз. Я бы провалился в черную дыру, если бы подо мною не было койки. «Должно быть, так и умирают, – думаю я. – Может быть, мне удастся это сделать».

Собственное дыхание меня раздражает. Ненавижу стук своего сердца. Хочу тишины, полной тишины. Хочется покоя. Но чем меньше я двигаюсь, чем больше успокаиваюсь, тем настойчивей стучит в моем мозгу какая-то мысль. Какое-то чувство, от которого моя душа никак не хочет отказаться. Как ни стараюсь я его погасить, оно вторгается в мое сознание вновь и вновь. Наконец, не в силах больше бороться, я пытаюсь распознать его, отключив все остальное. Мои чувства приводят меня в замешательство своей расплывчатостью. Это очень похоже на мысленный разговор, это напоминает нашу с Элизабет небывалую близость – проникновение в чувства друг друга. Ни слов, ни образов – лишь чувства, летучие ощущения движений, неожиданных столкновений с чем-то мягким, с чем-то влажным и теплым…

Элизабет умерла. Я знаю это. Я это чувствую. И все же обрывок ее сознания, возможно, остался. А вдруг ее можно воскресить? Мое сердце бешено стучит. Я зову:

– Элизабет!

Ответ меня поражает. Ни слова, ни мысли, только чье-то нежное и легкое прикосновение к моему сознанию. Нет, это не моя жена. Это мой нерожденный сын!

Генри! Моего ребенка еще можно спасти. Это открытие меняет для меня все! Если я сдамся, если я позволю Сантосу и прочим победить меня, погибну не только я, но и мой сын. Время, которое секунду назад ничего для меня не значило, теперь стало важнее всего на свете.

Я проклинаю себя за то, что так долго жалел себя, вместо того чтобы обдумать, как спастись самому и спасти ребенка. Сейчас они, должно быть, прочесывают дом. Я должен начать действовать немедленно. Я снова осматриваюсь по сторонам, но по-прежнему ничего не вижу. Снаружи ночью мне светят звезды и хотя бы половина луны. Но здесь нет никаких источников света. Я погружен в полную темноту.

Цепи, которыми я скован, слишком прочны, чтобы разорвать их, но для существа, которое может произвольно менять свой облик, все это вряд ли имеет значение. Снова проверяю, действует ли на меня еще Слеза Дракона: концентрируюсь на том, чтобы сделать тоньше свою правую руку и запястье.

Тело почти не реагирует на мои приказы. Оно очень медленно и лениво меняет форму. Тем не менее, я не оставляю своих стараний, не обращая внимания на боль, которой сопровождаются подобные изменения. Хоть бы успеть до того, как Сантос закончит свои поиски в доме. Наконец мне удается освободить одну руку. С левой все проходит даже легче, чем с правой. Я перехожу к ногам. Потом остается только железный ошейник. Это оказывается самым трудным. В конце концов мне удается удлинить и сузить свою голову, чтобы выскользнуть. Отбросив цепи, я сразу встаю и едва не валюсь назад – резкий подъем, остаточное действие Слезы Дракона и полная темнота вокруг дезориентируют меня. Некоторое время сижу без движения, пытаясь сообразить, где может быть дверь.

Добравшись до нее, я понимаю, что расстояние между толстыми железными прутьями – не более трех дюймов. Представив себе, как сложно мне будет изменить свое тело так, чтобы протиснуться, я почти плачу. Конечно, это можно сделать, но раньше я никогда не пробовал. Отступаю на несколько шагов. Делаю пару глубоких вдохов, набираясь сил для трансформации, отступаю еще немного… и упираюсь спиной в стенку, которой я здесь вовсе не ожидал.

Тут же вспоминаю, что Кейси настаивала, чтобы меня поместили в маленькую камеру. Я усмехаюсь, качаю головой, делаю еще несколько глубоких вдохов, чтобы голова прояснилась, потом шагаю от той стены, в которую упираюсь спиной, вперед – до следующей стены. Всего-навсего пять шагов! Я едва удерживаюсь от смеха Представляю, какая у Сантоса будет физиономия, когда он вернется и обнаружит пустую запертую камеру. Я берусь за конец койки, поднатуживаюсь и поднимаю ее, таким образом открывая себе проход в сокровищницу, а из нее – и выход к причалу.

Пожелав поместить меня в самую маленькую и неудобную камеру, Сантос и Мортон, которые не знали этого потайного хода, невольно облегчили мне побег.

Уже на лестнице я закрываю за собой дверь и спускаюсь вниз через две-три ступеньки. Не теряю времени, чтобы включить свет. Я и так знаю дорогу. На бегу стаскиваю с себя одежду, распахиваю дверь наружу. Морщусь от запаха серы, который стоит в воздухе после всей этой стрельбы, и меняю обличье.

Я взмываю в небо и в несколько взмахов крыльев перелетаю от причала к галерее. Моя бедная Элизабет, вся изувеченная, бездыханная, лежит на парапете. Кейси Мортон – в нескольких ярдах от нее, кажется все еще жива. Дыхание ее прерывисто, едва заметно.

Посмотрев на море, я улыбаюсь: «Бэнкс» качается на волнах, стоя на якоре в нескольких милях от берега. Разумеется, Тинделл побоялся подплыть ближе. Осматриваюсь: нет ли поблизости Сантоса и остальных, не сидит ли кто в засаде. Нет, я уверен, они все еще рыщут по дому. Обнаружив пустую камеру, они будут ждать нападения из-за каждой двери.

Моя главная забота сейчас – мой ребенок. Я открываю ему свое сознание и благодарю судьбу за то, что нахожу отклик. Тело его матери остыло, атмосфера изменилась, и в его ответных сигналах уже звучат первые нотки страха.

– Все хорошо. С тобой все будет в порядке,- мысленно убеждаю его я, зная, что слов он пока что не поймет, но надеясь, что на него подействует моя ласковая, утешительная интонация. – Я твой отец, Генри. Я пришел, чтобы позаботиться о тебе.