Двойная игра - Карасимеонов Александр - Страница 58

Мой рассказ – как лодка, сначала плывшая по широкой реке и вдруг попавшая в тесное ущелье, где течение настолько стремительно, что никаких отклонений от курса по собственному усмотрению и для собственного удовольствия позволять себе нельзя.

Около семи позвонила Неда.

– У тебя есть время со мной повидаться? – спросила она.

Я помедлил с ответом, и, вероятно, поэтому Неда начала оправдываться:

– Извини, что я к тебе пристаю. Ты очень занят?

– Случилась одна неприятность…

Я колебался: сказать Неде о смерти Зорницы или не говорить.

– Да знаю я, что случилось, – сказала Неда. – Потому-то и хочу с тобой повидаться. Приходи в подвал, ладно?

– Когда?

– Когда сможешь. Я весь вечер буду дома. И купи коньяк.

Я обещал.

Откуда она узнала о судьбе Зорницы?

Неда встретила меня молча, только взглянула быстро и как-то испуганно. Закутанная в одеяло, она сидела на кровати, прислонившись к стене. Бледная, с красными пятнами на щеках, она вся дрожала, глаза ее лихорадочно блестели.

– Да у тебя, похоже, температура, – сказал я и приложил ладонь к ее лбу.

Лоб был горячий.

– Наверно. Но я наглоталась таблеток, так что до завтра, думаю, все пройдет.

– Ты сама-то не очень в этом уверена.

– Не важно. Коньяк принес?

Я вытащил бутылку из кармана плаща.

В печке горела только одна спираль, другая не действовала – видно, не выдержала перегрузки. В подвале было сыро и холодно.

– Сейчас я тебе печку починю.

Давно бы надо купить новую, только Неда с непонятным упорством отказывалась, словно не в силах была расстаться со своим своенравным прибором отопления.

– Буду тебе благодарна, – сказала она.

– Только придется ее на время выключить, чтобы остыла.

– Тогда не надо. Попозже. Да садись же! Если тебе холодно, не раздевайся.

Я все-таки снял плащ – тем самым я надеялся хотя бы внушить Неде, что в подвале тепло. Психотерапия, так сказать.

– В чайнике горячий чай. Налей мне и добавь коньяку.

– Сколько?

– Полчашки.

Смесь получилась довольно крепкая. Я налил и себе. Мы чокнулись. Неда с закрытыми глазами отпила большой глоток и с облегчением вздохнула.

Мне тоже не мешало сейчас выпить, расслабиться. Я вдруг осознал, что уже двое суток верчусь вокруг запротоколированных и незапротоколированных воспоминаний об этих самоубийцах, точно лиса вокруг винограда, в надежде, что удастся что-нибудь сорвать… После первого же глотка в голове у меня прояснилось. Я улыбнулся Неде.

– Я перед тобой виновата, – сказала она.

– Не выдумывай.

– Виновата! Во-первых, глупо было идти и требовать деньги от… этой, которая умерла.

– Откуда ты знаешь, что она умерла?

– Донков сказал.

– Ну, и дурак!

– Как будто это помешает тебе… в твоей охоте на людей!

– Есть же правила…

– Не надо было нам с Евой ходить к Зорнице – или как там ее звали…

– Это не имеет значения.

– Как знать! Кроме того, я забыла тебе сказать нечто важное, потому что… потому что просто это вылетело у меня из головы! – Она подкрепилась еще одним глотком и продолжала: – Сначала мы разговаривали нормально, вежливо… Она спросила, о каких деньгах идет речь, и Ева сказала, что видела у отца на сберкнижке восемь с лишним тысяч, потом он их снял с книжки, теперь эти деньги куда-то исчезли – им негде быть, кроме как у нее. Тогда она встала, распахнула дверь в кухню и сказала кому-то: «Эти девушки требуют деньги Ангела Борисова». Мужской голос ответил: «Слышу!» – «Ну, так как же?» – спросила она. Но ей ничего не ответили… Она вернулась к нам, и тут начался скандал. Мы ушли. Убежали.

– Вы видели этого человека?

– Нет. Только голос слышали. Она, похоже, хотела, чтобы мы узнали, что в доме есть мужчина. Ей так легче было нас выгнать.

– Почему ты мне сразу не сказала?

– Что? Что мы слышали голос? Подумаешь! Меня потрясло, как эта женщина разъярилась, она была просто не в себе, даже взгляд у нее стал, как у сумасшедшей… Сегодня утром, когда я узнала, что она сделала с собой, я подумала, может, тот, кто сидел в кухне, знает, почему она это сделала?.. Ведь он, должно быть, последний человек, который видел ее живой.

– Может, и знает. Но кто он? Неда пожала плечами.

Так… рядом с Зорницей появился еще один мужчина – вернее, пока только его голос. Борисова нет в живых. Патронев уже несколько дней как лишен свободы передвижения.

Задумавшись, я не уловил перемены, происшедшей с Недой. Того поворота, к которому она с самого начала вела меня. Опустив глаза, она сосредоточенно склонилась над чашкой, с удовольствием вдыхая пары коньяка. Как я теперь понимаю, она готовилась к давно назревшему разговору. Много раз за внешним проявлением ее чувств я угадывал какое-то подводное течение. Но это вызывало у меня обратную реакцию – я всеми силами старался не прикасаться к ее жизни, уверенный, что от всяких мер предосторожности и советов, которые обычно спешат дать окружающие (люди вроде меня – непосредственно заинтересованные), нет никакого толку. Я ничего не знал, и потому без труда сопротивлялся соблазну давать советы, указывать правильный путь и прочее. Мне не приходило в голову, что мое участие могло иметь и другое значение – допустим, Неда – жертва и нуждается в моей помощи.

Нуждается в помощи!.. Запоздалая мысль.

– Хорошо, что произошла вся эта история, – сказала Неда, – иначе я не поняла бы самого важного – того, что я занимаю чужое место.

– Какое место?

– Рядом с тобой. Тебе нужен человек, на которого ты мог бы положиться. А во мне то, чем ты занимаешься, вызывает отвращение.

– Ладно, брось эти глупости насчет верной жены, помощницы сотрудника милиции!

– Я тебе не жена, – ответила Неда. – И не понимаю, почему я до сих пор с тобой… И почему ты со мной?

Я помолчал, глядя как она пьет чай с коньяком.

– А я не понимаю, почему ты так говоришь… Нет, пожалуй, у меня есть одно объяснение.

Она горько улыбнулась:

– Не может у тебя быть никакого объяснения… Какое у тебя объяснение, скажи, ну?

– Мы дошли до перекрестка, где пути расходятся… Она покачала головой с видом человека, которого не понимают и никогда не поймут.