"Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Сандему Маргит - Страница 186

— Линд из рода Людей Льда? Это звучит благородно, — милостиво заметила маленькая дама.

— Да, — сказал Тарье, тоже считавший, что это звучит благородно. — А как тебя зовут?

— Ты не имеешь права так разговаривать со мной! — сказала она, топнув ногой, той самой, что была сломана. — Я — фрекен Корнелия! Мой отец — граф Георг Эрбах фон Брейберг. Мои родители умерли, я живу у тети Юлианы.

— И теперь ты хочешь, чтобы тебе помогли с твоей ногой?

— Ты не имеешь права говорить мне «ты»! И никто не имеет!

— Я говорю так, как считаю нужным, — пробормотал Тарье, лежа с раскрытыми глазами.

— Тогда я пошла, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

— Ступай. Я хоть смогу умереть в мире. Уж ты-то ничем не можешь мне помочь, ты занята лишь собой, пустая кукла.

Ее маленькая милость Корнелия Эрбах фон Брейберг сначала восприняла это как обиду, но потом любопытство взяло верх:

— Помочь тебе? Что ты имеешь в виду, простолюдин?

— Ничего. Иди своей дорогой, гадкая маленькая обезьяна!

Она в нерешительности остановилась.

— Что у тебя болит?

— Я не болен. Я не ел целую неделю и не знаю, где нахожусь.

— Не ел? Ты нищий? — спросила она, подходя ближе.

— Если бы я был нищим, я был бы теперь жив.

— Но ведь ты и так живой!

— Слегка.

Девочка задумалась.

— Если ты вылечишь мою сломанную ногу, ты сможешь пойти со мной домой. Тебя покормят у дверей кухни.

— Как нищего?

— Нет, ты, я вижу, из благородных. Ты состоишь в Готском Альманахе?

— Можешь быть уверена в том, что не состою.

— Значит, ты просто бездельник. Но тогда я не понимаю, зачем…

— Слушай, ступай-ка ты в лес!

— Но я уже в лесу, дурак! Ну так что, ты поможешь мне или нет?

— Ладно, показывай свою ногу.

Она жеманно приподняла подол юбки. Тарье был шокирован тем, что увидел. Нога не была сломана, но под коленкой сияла жуткая рана.

— Как это тебя угораздило? — произнес он. Заметив его сочувствие, она решила на этом сыграть.

— Я споткнулась о корень дерева, — сказала она, сделав театральный жест, — и какая-то дурацкая ветка поцарапала меня.

— Когда это случилось?

— Перед тем, как я увидела тебя.

— И ты не плакала?

— Я никогда не плачу, медик.

— Разумеется, нет. Тогда давай посмотрим, что там у тебя.

Он вынул из котомки все, что нужно для перевязки и старинную мазь, хотя руки его дрожали, а по телу пробегал озноб. Маленькая Корнелия смотрела на него во все глаза.

Вдруг он застонал. Все поплыло у него перед глазами.

— Ты стал совсем белый, — с укором сказала она. — Просыпайся, человек, ты должен помочь мне!

— Я только немного отдохну…

— Нет, вставай!

— Мне нужно поесть!

— Тебе дадут поесть, я же сказала.

— Проклятая маленькая хвастунья! — прошипел Тарье, приходя в ярость. — Хорошо же, сейчас мы посмотрим, заплачешь ты или нет. Эту рану нужно зашить — и как можно скорее.

— Зашить?

— Да. Садись сюда и зажми края раны, если не хочешь, чтобы на ноге на всю жизнь остался глубокий шрам.

Этого она не хотела, в особенности после того, как Тарье предупредил, что в противном случае она может меньше понравиться своему будущему жениху. Маленькая Корнелия стиснула зубы, а он в это время вставлял сухожилие в иглу из рыбьей кости.

— Ой, — с обидой произнесла она. — Ты же уколол меня!

— Да, конечно, уколол! Ты хочешь, чтобы я зашил рану или нет? Ты, которая никогда не плачет!

— Зашивай, дурачина, я потерплю! Трясущимися руками, много раз останавливаясь, чтобы собраться с силами, он зашил ей рану. Всякий раз, когда он втыкал иголку в израненную кожу, девочка вздрагивала — а было всего три стежка — и слабо охала, безнадежно сжав рот. Тарье не решался смотреть на нее, невольно восхищаясь ее выносливостью.

Потом он смазал рану пряно пахнущей мазью и наложил повязку на ее полную, но красивой формы ногу. После этого он откинулся в изнеможении назад, закрыв глаза, тем самым давая ей возможность утереть предательские слезы.

Она долго молчала, пытаясь скрыть прерывистое от невыносимой боли дыханье. В конце концов она тяжело вздохнула и встала.

— А вообще-то ты красив, — критически взглянув на него, сказала она. — Каким-то чертовским образом!

— Благодарю, — едко ответил он.

— А я? Тебе не кажется, что я красивая?

Он с трудом открыл глаза. Перед ним была маленькая авантюристка-принцесса, толстуха с мелко вьющимися, темными, спутанными волосами, падающими ей на спину, с большими темными глазами и маленьким, пухлым ртом. Грязные полосы, тянущиеся от глаз к ушам, говорили о том, что она размазывала рукой слезы. Но они текли, не переставая.

— Ты достаточно хороша, — сказал Тарье. — Как хорошо пропеченная булочка.

— Ты просто глуп!

— Не так глуп, как ты.

— Я расскажу об этом мужу тети Юлианы, он комендант Эрфурта, он велит высечь тебя кнутом.

— Вот как? Он всегда так поступает с теми, кто помогает ему? Ну, ладно, давай я покрепче завяжу повязку. Кстати, ты хорошо себя вела.

Похвала явно обрадовала ее.

— Пошли, — сказала она, протягивая ему руку, чтобы он поднялся. — О, да ты совсем не стоишь на ногах! Давай я понесу твои вещи!

— Нет уж, я сам понесу, — сказал Тарье, крепче прижимая к себе котомку и вставая, опираясь на ствол дерева: он видел, что слишком слаб, чтобы куда-то идти. — Это далеко?

— Не очень, за тем холмом!

Трудный путь начался. Девочке пришлось поддерживать его: она откровенно изображала из себя сердобольную самаритянку. Это было новое развлечение для всеми забытого, предоставленного самому себе ребенка.

Может быть, ее и не стоило судить строго? Она была детищем своего времени и своей среды. Пропасть между знатью и народом была бездонной. Одни только Мейдены были либералами по этой части. Для маленькой же Корнелии естественно было считать, что все ей чем-то обязаны. Тарье своей непочтительностью растормошил ее. Этим-то он как раз и нравился ей, вернее, ей хотелось произвести на него впечатление, но она не могла этого добиться с помощью хвастовства или надменности.

— Должен сказать тебе, Корнелия, — уже более спокойно произнес он, — что не все взрослые переносят наложение швов так же терпеливо, как ты.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить равнодушный вид. Она чувствовала такую гордость! И помимо желания она прониклась глубокой симпатией к тому, кто ее так похвалил.

Когда же они взобрались на холм, Тарье просто разинул от удивления рот: внизу лежала деревня, а поблизости, на склоне, возвышался замок. Высокий, совершенно новый, красивый. Вдали на равнине виднелся большой город. Он спросил девочку, что это за город.

— Разве ты не знаешь? Это же Эрфурт!

Второй университетский город! Теперь он, по крайней мере, знал, в каком месте Германии находится. В Саксонии, пограничной области между католиками и протестантами. Не удивительно, что вокруг так неспокойно.

— Ты католичка или протестантка? — спросил он девочку.

— По-твоему, я похожа на католичку? — возмутилась она. — Похожа на этих папистов?

Ну, слава Богу! Хотя сам Тарье и не был особенно религиозным, его все-таки больше тянуло к протестантам. Вряд ли его пощадили бы, попади он в лагерь католиков.

Здесь ничто не напоминало о войне. Стоило пересечь гряду холмов, и он снова оказался в обжитой местности.

Тарье с трудом одолел остаток пути, и когда они подошли к высоким воротам замка, он долго не мог отдышаться.

— Пошли, — бессердечно теребила его девочка. — Нам нужно дальше.

Они опять пошли, и он опирался на ее маленькую, но весьма округлую руку. И тут из ворот вышла толпа людей.

— Корнелия, дитя мое, где ты была? — спросила молодая дама.

— Я гуляла и собирала весенние цветы, тетя Юлиана, — ответила девочка с оттенком самодовольства, какое и подобает доброму самаритянину. — Но я упала и сломала ногу, а этот бедняга вылечил ее. Он зашил мою ногу! И я спасла его, потому что он благородный человек и разбирается в медицине, и к тому же он не ел целую неделю, и он не наемник. Только немного глуповат.