Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Пулман Филип - Страница 726

— Граф Тальгау тоже был с ними?

— Я не знаю этого имени. Кто он? Впрочем, это неважно.

— Отто фон Шварцберг?

— Кузен. Он ничего не значит. Они всегда третировали его как какого-то варвара, дикаря. Нет, я имела в виду самую сердцевину двора, его сгнившую середку. Король Вильгельм, безусловно, знал, что они сделали с Леопольдом. Ему не нужно было ничего приказывать ни Геделю, ни кому-либо другому: кивок головы, щелчок пальцами — вот так! — и они все поняли, и все было исполнено. Запереть его, сделать вид, что он умер. Все, что я сделала, было… — Она вспыхнула, выпрямилась и взглянула ни них с гордым вызовом. — Это было честно. Динамит и пули — чистые вещи, не то что эта грязная, подлая трусость, когда человека запирают в темницу, чтобы он сошел с ума. Да, я их убивала! И я буду убивать, пока все они не окажутся в аду, где им самое место!

— Но вы делали это не в одиночку. У вас были сообщники.

— У меня не было сообщников. У меня были деньги. За деньги можно купить кого угодно.

— Но у вас больше ничего не осталось. — Он протянул пустой кошелек.

— Хватит, чтобы расплатиться за квартиру.

— А потом?

Она посмотрела на него в упор, и в этом взгляде отразилась не наигранная страсть, рассчитанная на реакцию партера, а подлинная боль несчастной и запутавшейся души.

— Не знаю, — ответила она. — Я хочу ему помочь. Фрау Буш, его няня, бессильна; она смогла подкупить охрану, чтобы устроить нам пятиминутное свидание, но она боится Геделя. Я-то не боюсь, но у меня не хватает сил.

«И впрямь», — подумал Джим. Он переглянулся с Карлом и снова обратился к актрисе:

— Хорошо. А теперь выслушайте меня. Принц должен выйти из этой чертовой каменной дыры, и мы его вызволим оттуда сегодня же ночью. Но если вы надеетесь, что эта шайка прихлебателей во главе с Геделем когда-нибудь подпустит вас к трону, вы не в своем уме. Как только Леопольд встанет на ноги, они прикончат вас, как крысу. Погодите, дайте досказать. Леопольд никогда не станет королем, но у него есть шанс выбраться из этой ямы и вернуться к достойной, подобающей жизни, если вы ему поможете. А это значит: если вы поможете нам. У вас нет выбора. Это единственный путь и единственный для вас выход.

Она растерянно моргнула, на мгновение в ее глазах мелькнула тень безумной, не желающей смиряться надежды, — как у птички со сломанным крылом, пытающейся ускользнуть от кота; но ей уже не подняться в воздух, она может только махать уцелевшим крылом, прыгая по лужайке. Джим чувствовал себя этим беспощадным котом, и надо сказать, что это было не самое приятное ощущение в его жизни.

Наконец она кивнула:

— Что я должна делать?

Джим принялся объяснять. Безумный отблеск в ее глазах бесследно исчез, как будто какой-то внутренний дух притих и спрятался в невидимой глубине ее души; ее лицо приняло внимательное выражение — такое внимательное и понимающее, даже покаянное, что Джим с трудом заставил себя вспомнить, что она совершила, и едва мог сам в это поверить.

В зале заседаний второй день переговоров подходил к концу, и проект договора принял свою окончательную форму. Это было удивительным достижением. Аделаиде удалось убедить обе великие державы совместно гарантировать независимость Рацкавии; предоставлять ей помощь в случае внешней угрозы; уважать ее границы; экстрадировать по ее просьбе уголовных преступников; образовать таможенный союз, разрешающий свободный обмен товарами и услугами, — короче говоря, оставить навеки любые притязания, которые каждая из держав могла бы иметь на маленькое королевство, лежащее между ними.

Чиновники и секретари всех трех делегаций удалились, чтобы переписать согласованный договор и подготовить его для подписания на следующее утро. Королева и другие участники переговоров вместе с дипломатическими представителями других стран отправились на гала-представление в оперу. Бекки отправилась спать.

В восемь часов уже знакомый нам герр Бангеманн (отец пяти дочерей мал мала меньше) дописал последнюю страницу порученной ему работы, вручил ее государственному секретарю, надел пальто и шляпу и откланялся.

Государственный секретарь проверил работу. Она была безупречна: каждое слово, каждая запятая стояли на своем месте, все было выполнено каллиграфическим почерком на белейшем пергаменте. Он положил документ вместе с двумя другими законченными экземплярами в сейф, тщательно запер его и поспешил переодеваться для поездки в оперу.

Тем временем герр Бангеманн нанял извозчика и отправился по известному ему адресу в западную часть города, в большой дом, стоявший на склоне лесистого холма. Его пышная супруга терпеливо ждала его дома. На плите дымились суп с дичью и пельмени, пять дочерей мал мала меньше были готовы выстроиться и доложить папочке о своих успехах в школе.

Жалованья господина Бангеманна не хватило бы, чтобы заплатить за фортепьянные уроки Гретели, за новое платье Инги, за зимнюю шапочку Берты, бархатные тапочки Анны и танцевальный класс Марлены, не говоря уже о шоколадных конфетах, которые обожала фрау Бангеманн. Но они этого не знали, полагая, что глава семьи занимает важный пост и работает допоздна, чтобы доставить им удовольствие своими маленькими подарками. В каком-то смысле они были правы.

Герр Бангеманн заплатил извозчику, позвонил в дверной колокольчик, отдал пальто и шляпу слуге и был проведен в кабинет. Там горел камин и сидели два человека — один в кресле, другой за столом, на котором громоздилось множество любопытных аппаратов: деревянные коробочки с латунными клеммами, сверкающие медью индукционные катушки и еще прибор, похожий на клавиатуру рояля, каждая клавиша которого была помечена какой-нибудь буквой алфавита. От клемм тянулись провода, покрытые гуттаперчевым материалом и уходившие в темное отверстие в дальнем углу потолка. От всех приборов исходило деловитое электрическое жужжание.

Герр Бангеманн посмотрел на аппаратуру с вежливым любопытством и поздоровался с человеком, сидящим в кресле.

— Добрый вечер, герр Бангеманн! — ответил хозяин. — Прошу вас присесть за этот стол, и приступим, если вы не возражаете.

Рядом с аппаратным столом находился столик поменьше, на котором предусмотрительно стояли кувшин с водой и чистый стакан. Оператор за клавиатурой разминал пальцы. Господин Бангеманн сел, прочистил горло, закрыл глаза и спроецировал на экран своей фотографической памяти полный текст трехстороннего договора.

— Учитывая, во-первых… — начал он.

Зимний пейзаж: на заднем плане замок на лесистой горе, на переднем плане ряд старинных домиков с вьющимся между ними снегом, плавно слетающим на мостовую, взмывающим вверх и снова ложащимся наземь.

Это, может быть, Рацкавия. Весь пейзаж был всего восемь сантиметров в ширину, и он содержался внутри одного из тех игрушечных стеклянных шариков, заполненных жидкостью, которые надо потрясти, чтобы сделалась метель. Сейчас этот шарик находится в руке еще одного нашего знакомца — берлинского банкира господина Герсона фон Блайхредера.

Он подносит его к глазам, всматривается во что-то и осторожно кладет на стол. Снег… Единственный снег, который падает сейчас в Берлине; на улицах холодно, но сухо. Блайхредер подходит к окну, смотрит вниз на ярко освещенную Беренштрассе, заложив руки за спину, постукивает тыльной стороной одной руки по ладони другой, ждет.

Он ждет, когда энергично стучащий клавишами телеграфный аппарат в углу кабинета закончит свою работу. Наконец стук смолкает. Секретарь Юлиус, терпеливо собиравший многие метры бумажной ленты в обитый сукном ящик, отрывает конец и докладывает:

— Готово, сударь. Тут он весь.

— Прекрасно. Прочти мне его, Юлиус.

Секретарь удивленно поднимает бровь, но покорно садится и, шурша лентой, находит ее начало. В то время как он читает, банкир возвращается к своему столу, садится в своей обычной позе — откинувшись, со сцепленными на затылке руками. Его солидный нос и подбородок неподвижны, но зрачки бегают из стороны в сторону, словно пытаясь разом охватить все последствия каждой услышанной фразы.