"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Шпанов Николай Николаевич "К. Краспинк" - Страница 575

— Пал Палыч! Вы выздоровели?! Какое счастье! — кричала девочка, прицеливаясь броситься вожатому на шею. — Это у вас цветы? — сбавила она разгон и впилась глазами в букет.

— Возьми хоть ты их, Кузюткина, поставишь в воду, — грустно протянул ей цветы юноша.

— Это мне?! — прошептала девочка, и глаза ее заблестели, как два разноцветных бриллианта, — мне еще никто не дарил цветов! Я думала, года три еще никто не подарит!

Вожатый сунул руки глубоко в карманы и, уронив голову на грудь, широким шагом пошагал прочь.

Кузюткина преданно бросилась следом, обеими руками обнимая букет, будто живое существо и все повторяла, задыхаясь, как заведенная:

— Пал Палыч! Пал Палыч! Пал Палыч! Вы только послушайте….

Вскоре они уже ехали вместе в сторону лагеря в переполненной электричке. Паша машинально приобрел в кассе два билета по тридцать копеек, и оба забились в удобный угол тамбура.

«В тамбуре холодно и в то же время как-то тепло»*[68], — подумалось сержанту, но эта поэтическая строка так и пронеслась мимо его сознания неоцененной, до другого случая.

— Ты докуда едешь? — спросил он девочку, в самом деле почти не интересуясь ответом.

— Так в лагерь же, как и вы! Всех ведь тогда отпустили на время по домам, а теперь ребята вернулись, а я задержалась из-за простуды.

— Надо же, как все сошлось, — грустно обронил юноша, с трудом ограждая пионерку с цветами в углу от напиравшей толпы.

— Пал Палыч! — горячо зашептала девочка, невольно прижимаясь довольно мокрым носом к его груди, — у меня для вас тайна!

— Разве есть еще тайны в жизни? — скорбно поинтересовался Паша. — Их больше нет, Кузюткина, — утвердительно сообщил он.

— Есть! Есть, Пал Палыч! Даже целых две, если хотите знать. Одну из них я вам сегодня покажу, когда приедем, а еще одну…, — лицо пионерки порозовело, и она как-то значительно оправила юбочку, — потом, попозже, когда я школу закончу.

— Валяй, заканчивай, — грустно прореагировал Павел, качаясь вместе с вагоном и наблюдая в грязноватом окошке пробегающие мимо пейзажи, содержащие множество дачных участков с мелкими халупками для сна и хранения лопат.

— Конечно, Пал Палыч, надо поучиться. Ведь я такая дура еще, даже не помню — что Пушкин сочинил, а что Шекспир или Лев Николаевич Толстой!

— А ты возьми, да выучи, — неодобрительно покосился на девочку вожатый, — вон Чапаева взять, героя гражданской войны: был безграмотным сапожником, но поднатужился и сам научился целой дивизией командовать!

— Вот скоро научусь и буду тобой командовать, — решила про себя Кузюткина, и решение ее было твердо, как гранит.

68

Закончив крутить кино на последнем сеансе, Чапаев вышел на улицу и оглянулся. Под деревом у выхода стояли двое пацанов, один из которых бурно рыдал. Товарищ тряс его за плечи, пытаясь успокоить и говоря при этом:

— Ничего, ничего… Это у тебя с непривычки. Я вот посмотрел пять раз — попривык немного. А сперва тоже давал реву. Конечно, жалко Чапая! Другого такого уж не будет.

Василий двинулся было к ребятам, чтоб ободрить, но не пошел, понял, что не знает, что им сказать Не уверять же, что Чапаев жив. И как объяснить, что оба они, может, Чапаева ничуть не хуже. Только не привелось еще проявить им себя на людях, и приведется ли — неизвестно. И что лучше — тоже неизвестно.

Легко было выступать перед темной народной массой и звать ее за собой, налегая в основном на голос и маня в неопределенное светлое будущее. А что скажешь пацанам, которые этого будущего у него не просили, а просто живут в нем и сожалеют, что не могут спасти Чапаева, который точно знал когда-то, как жить дальше и к чему стремиться?

Он направился к дому, думая, что Матрена скорей всего там. Но и дома женщины не оказалось. Не видно было и признаков того, что она домой заходила. Василий, несколько рассердившись, пошел со двора поискать Матрену. Он заглянул к соседям, прошелся по окрестным улицам, но нигде ее не встретил. Тревога прибавилась к мукам совести, усилив их, и Чапаев принялся не просто ходить, но и бегать по всем дворам и закоулкам, хватать за одежду прохожих с вопросом, не видали ли те такой-то гражданки? Прохожие пугались чапаевской бороды и ничего толком не отвечали.

Отчаявшись, Василий двинул домой, надеясь, что Матрена уж там и волнения его напрасны. Он даже стал ругать себя на ходу, за распущенные нервы, — сидел бы дома, сама б пришла и нашлась. Теперь объяснять надо — что с ним случилось, пока она отлучалась, к примеру, за продуктами. Хотя, какие, к чертям, продукты посреди ночи, когда их и днем не сыскать?!

Дома он опять никого не обнаружил, даже разок позвал Матрену голосом, будто она могла прятаться. Затем машинально взял со стола медный чайник и сразу увидал на клеенке записку. В записке было:

«Василий Иванович, любимый, я не могу с вами жить. Я сама не знаю как так. Но точно — не могу. Ничего ведь не изменится. Я уеду лучше на поезде. Наверно я дура, как и была. Не забывайте вашего Петю.»

Чайник с грохотом отлетел к стене, и стол опрокинулся набок от удара чапаевского кулака. Сразу застучали в стенку соседи. Легче бывшему комдиву не стало. И в чем была эта тяжесть, он не мог себе объяснить или простить.

Василий принялся ходить из угла в угол, не без удовольствия опрокидывая табуретки, и все что попадалось на пути. Он попробовал лечь на топчан, намотать бороду на кулак, уткнуться носом в стену и поспать скулой на полене. Не тут-то было. Без Матрены не шел сон. Было холодно, голодно и тоскливо. Оказалось, он привык не на шутку к этому шевелению за спиной и посапыванию. И то, что так раздражало его: робкие объятия и поглаживания, на которые Матрена иногда решалась, теперь вдруг пришлись ему задним числом по душе. Сейчас он не стал бы вздрагивать, как бык, на которого садятся оводы и отодвигаться.

Сон все не приходил. И, кажется, время стало. Даже ходики на стене перестали ходить, и гиря на цепочке уперлась в пол.

— Куда ее понесло? Ведь никого ж нет у ей, одни чужие. Да и какая в ней важность, что такое отчаянье душит? — терзался Чапаев, мечась и протирая боками дыру в топчане. Показалось ему, что вся жизнь от него ушла, и весь ее смысл пропал.

Только азартно стучащие в стену и ждущие отзыва злые соседи монотонно опровергали это представление, да за черным окном раздавались иногда трели милицейских свистков. Это они преследовали грабителей на ходулях и специальных пружинах, называвших себя «попрыгунчиками» и до смерти пугавших поздних прохожих, прежде чем ограбить.

69

Павел Перец и Кузюткина добрались до лагеря, когда уже решительно смеркалось. Только самая верхушка мачты со спущенным флагом горела рыжим вертикальным штрихом на фоне сиреневого неба.

Девочка подвела вожатого прямиком к пожарному щиту у ящика для песка, с выставкой окрашенных красной краской инструментов и двух конических ведер по бокам.

— Возьмите это, вам понадобится, — указала она на большую штыковую лопату, — а я пока цветы поставлю.

— Чего-то ты раскомандовалась, — заметил Павел ей вслед, снимая одновременно инструмент, — не рановато ли?

— Уж вы мне поверьте, Пал Палыч, хоть один раз в жизни, — ответила Кузюткина, мигом вернувшаяся без букета, оставленного на изумленных подружек в палатке. Те как раз занимались заполнением и оформлением своих девичьих «дневничков», то есть специальных, довольно толстых тетрадок, куда записывались особо сентиментальные тексты душераздирающих песен про неразделенную любовь, и глубокомысленные, на эту же тему высказывания, типа: «Поцелуи не дари. Береги любовь внутри!» Стихи не обязательно обращены были к юноше, но и наоборот: «Зачем играла не любя? Зачем губами, полными обмана, поцеловала ты меня?», из чего следовало, что сочувствия удостаивались обе стороны, в случае выпавших страданий. Промежутки между текстами украшались вырезанными из журналов образцами мужской и женской красоты, засушенными цветками и робкими рисунками, изображавшими по большей части взявшиеся за руки пары на фоне восходящего или заходящего солнца.