Чиж: рожден, чтобы играть. Авторизованная биография - Юдин Андрей Андреевич - Страница 16

Сам Чиж к тому времени перешел на работу в ДК Свердлова, буквально через дорогу от школы, — это был хор ветеранов труда.

— Их репертуар не волновал меня ни грамма. Была руководительница, которая занималась солистами. А я был человеком, который аккомпанирует. Простым советским концертмейстером.

Впрочем, уже через пару репетиций бабушки деликатно попросили руководительницу: «Вы скажите Сереже, чтоб он попроще нам играл».

— Джазовых «наворотов» там, конечно, не было, — говорит Чиж. — Я просто усложнял гармонии: там, где три аккорда, у меня было штук восемь минимум. Но все это звучало, я никуда не выбивался из тональности...

Тот послеармейский год, утверждает Чиж, он жил исключительно семьей. С пьянками и «подкурками», казалось, навсегда покончено: «Я даже гитару в руках не держал — дома было только фортепьяно. И я снова “подсел” на джаз, снова стал собирать джазовые пластинки».

Квартира, где жила молодая семья, выходила окнами на ДК Чернореченского химкомбината. По вечерам там репетировала группа «Штаб». Когда Чиж выходил с папиросой на балкон, было слышно, как звенят электрогитары, ухает барабан: «Особенно когда уже стемнело, и машины почти не ездят. Несколько раз я даже заходил к ним на репетиции — все же знали друг друга...»

Как волка тянет в лес, в родную стаю, так и Чижа тянуло к себе подобным.

Лето 1986: Группа Продленного Дня

Тяга к «братьям по крови» привела Чижа в компанию к Некрасову и Быне. Вновь забурлило совместное творчество. Правда, поначалу это больше напоминало прикол.

— Однажды мы ходили с Димкой пить пиво и неожиданно написали «Я при делах, не надо хлеба-соли». Такую стилизацию под блатняк. Какого-то персонажа у ларька увидели — и пошло-поехало...

Первый опыт показался удачным, и друзья загорелись идеей сочинить целый «блатной» цикл. В качестве эксперта-консультанта был привлечен Быня, который по молодости отсидел два года на зоне. Причина признавалась сверстниками уважительной: за украденную гитару.

— «Быня, а как нары называются?» — спрашиваем. — «Шконки». Мы: «Ага, “Здравствуй, милая баржа и родные шконки!” Так можно?» Быня кивает: «Можно!» Все трое — молодые парни, энергия перла во все стороны. Сочинялось очень быстро. Жена пришла со школы уставшая: «Опять вы здесь!» — «А мы песню написали!» Тут же спели. Она: «Ой, такое говно!» Не, она врубалась, что песня классная, но только на хер никому не нужна...

Перебравшись на квартиру к Быне, они стали записывать свои композиции на магнитофон — в две гитары и на три голоса. Имитируя ударные, кто-то щелкал в микрофон пальцами, как кастаньетами. Выходило так здорово, что на этих вечерних посиделках они и решили сколотить группу.

Вскоре Быня, слоняясь по городу, встретил Михаила Староверова по прозвищу Майк. Даровитый самоучка, Майк отучился в техникуме на электрика, отслужил в армии, успел поиграть на бас-гитаре в кабаках и побыть руководителем распавшейся группы «Терминал». Теперь он работал на заводе, мечтая собрать новый бэнд. Выяснив с Быней творческое кредо друг друга, они дали зарок: чужих песен не играть, только свои; на том и сошлись. «Это всё от них исходило, — уточняет Чиж. — А меня только свистнули потом».

Распределяя роли, Чижу предложили стать клавишником и лидер-вокалистом. Сам он охотнее взял бы гитару, но выдержать конкуренцию с Быней было трудно.

— В той манере, в которой мы тогда играли, я был, конечно, хуже. Быня — мастер техничных и в то же время красивых «пробежек». У него и мозги быстро работали, и пальцы за ними успевали. Для меня это было совершенно непостижимо.

Осенью 1986-го безымянная группа нашла пристанище в подвале ДК им. Свердлова, где Чиж трудился концертмейстером. «Мне было очень удобно: когда есть “окошко” в расписании — нырк туда, и сидишь, на гитаре играешь». У входа поставили журнальный столик с настольной лампой. Полный свет никогда не включался, и в помещении царил интимный полумрак.

— Вопреки всем этим слухам или домыслам: «рок-музыканты пьют с утра до вечера и на гитарах бренчат» — да ни хера подобного! — говорит Чиж. — Мы больше играли на гитарах, нежели бухали. Время от времени мы, конечно, отрывались: могли взять какого-то вина, посидеть, особенно вначале, когда мастерили «аппарат».

Если гитары и ударная установка были свои собственные, а синтезатор принадлежал Дворцу культуры, то звуковая аппаратура (вернее, ее нехватка) действительно стала камнем преткновения. Майку с Быней пришлось самим доставать доски, пилить-строгать, обтягивать их материей, а затем паять «начинку». Руки у них росли откуда надо, и в итоге они изваяли четыре высоченных колонки.

Вопреки Кинчеву, утверждавшему, что «рок-н-ролл — не работа, рок-н-ролл — это прикол», парни относились к репетициям серьезней, чем к основной работе («Рок играть — не трусами махать!»). В подвале они собирались три раза в неделю, чтобы творить там безвылазно с 6 до 11 вечера. Если «заигрывались» и опаздывали на последний трамвай или автобус, приходилось топать по ночному городу пешком. Но жен такие «мальчишники» вполне устраивали. По крайней мере они точно знали, что их супруг вернется с репетиции трезвым и без следов губной помады.

Начинались же репетиции сумбурно — подключались, настраивались, половину времени могли проджемовать рок-н-роллы, вещи Queen или Deep Purple. (Не трогали только битлов — это считалось кощунством.)

— Потом Чиж говорил: «Ну что, поехали?», — вспоминает Баринов[27]. — Сначала прогоняли вещи из репертуара. Потом пытались делать новые. Если что-то не получалось, плевали и шли курить. Ждали озарения. Майка всё время смешно осеняло. Он новые вещи показывал только Чижу. Он нас с Быней выгонял: «Серега, пойдем!» И вполголоса на гитарке что-то ему напевал. Потом Чиж звал нас и устраивал премьеру уже в полный голос. И мы начинали творить — то Быня какой-то рифф придумает, то Чиж гармонию изменит. В общем, музыка делалась совместно.

Кубатура подвала (22 кв. метра) для репетиций не годилась. Децибелы давили на уши. Не спасали даже стены, обитые для звукоизоляции поролоном. Глохли капитально. Но играть вполсилы парни просто не могли: «Надо ж прочувствовать, как это звучит!» В итоге они приходили в себя только через полчаса после репетиции...

Всех слегка беспокоило, что у группы нет названия. Но однажды в подвал спустился Быня и гордо сказал: «Я придумал!.. “Группа Продленного Дня”!»

— Посидели-подумали: да-а, нечего даже возразить, — вспоминает Чиж. — Игра такая со словами... Очень красиво!

Название (по нынешним меркам) отдавало психоделией в духе Пелевина[28]. Но парни из пролетарского Дзержинска объясняли его куда проще. На «точке» они собирались по вечерам, после работы, и возвращались к своим семьям далеко за полночь. Получалось, что, занимаясь любимым делом, они как бы продлевали сутки на несколько часов.

В ноябре 1986-го группа, как было тогда заведено, попыталась пройти аттестацию. Для этого наспех отрепетировали несколько советских шлягеров. Сдавать программу пришлось городскому отделу культуры. Оттуда в ДК прибыла комиссия: директор музучилища и две молоденькие, но строгие дамочки.

— Мы, как дураки, с утра настраивали звук, — вспоминает Чиж. — Не концерт, а сказка! Но встала дама, поджала губки: «Нет! Адитория вас не поймет!..» Именно так: «адитория». И смех и грех!.. Мы вышли из пустого зала: «Да тьфу, бл**, на вашу аттестацию!..»

Вторая попытка оказалась более успешной, и группа сразу же начала подготовку к эпохальному событию — Первому дзержинскому рок-фестивалю. Его проводили под крылом и присмотром горкома комсомола, отсюда и пафосное название: «Песня в борьбе за мир». Чиж с Быней замахнулись на целую сюиту «Так будет». Стилистически она была ближе к хард-року и состояла из 5–6 песен, объединенных общей темой.