Чиж: рожден, чтобы играть. Авторизованная биография - Юдин Андрей Андреевич - Страница 9

На втором курсе с Чижом случилось то, о чем прямо предупреждал гороскоп: «Водолей способен стать лучшим студентом, но и вероятность того, что именно его отчислят за систематические пропуски учебных занятий, также велика». Был страстный роман, и Чиж со своей девушкой постоянно убегали с лекций. В итоге «хильнули» обоих.

— Отчислили за прогулы и неуспеваемость, — неохотно вспоминает Чиж. — «Нам не нужно пятно на знамени училища!..» Многие педагоги были против. И даже ходили к директору. Они врубались, что дело-то молодое... Тем более, специальность у меня всегда шла на пятерки-четверки, ниже не опускался.

Удар по самолюбию был сильным. Особенно тяжело переживали родители: «Батя до этого пить не мог, он перенес два инфаркта. Он очень долго капли в рот не брал. Только когда меня из училища выгнали, вот тогда он начал употреблять».

В этот непростой момент Миша Климешов пригласил Чижа подменить загулявшего бас-гитариста в «Черноречье». Это был кабак при гостинице, расположенной в весьма бойком месте — рядом с вокзалом и рынком. Клиентура туда стекалась традиционно пёстрая: приезжие, командировочные, торговцы с Кавказа, местные проститутки «под сороковник», крашенные перекисью водорода. Но с приходом новой группы сюда активно потянулась молодежь «от шестнадцати и старше».

— Мы играли всё популярное, что было в советской и зарубежной эстраде, — рассказывает Климешов, руководивший бэндом. — Я тогда купил первый самопальный синтезатор, переделанный из детской музыкальной игрушки. Стала звучать более современная, живая музыка. Не такая, как в ресторане «Ока», где сидели лысые дядьки и что-то выдували на своих медных дудках. У нас собралась уникальная команда: Юра Баракин (сейчас доцент Нижегородской консерватории), скрипач Сережа Кованов, ударник Сергей Пыжов и Чиж. Первое отделение было, как правило, инструментальное. Мы играли всё, что взбредет в голову: импровизации в сторону блюза, легкой джазовки, диксиленда.

В принципе, рестораны оставались тогда единственным заповедным местом, где сквозь пальцы смотрели на западную музыку. Худсоветов не было, над душой никто не стоял — администрацию волновала только выручка. Чтобы угодить подгулявшим гостям, репертуар кабацких ансамблей представлял собой чудовищную смесь из блатняка и западных рок-хитов. Но зато там практически не звучала ужасная эстрадная «попса». К тому же под шумок можно было исполнить песни собственного сочинения.

Через ресторан прошли многие советские рок-музыканты: Алексей «Уайт» Белов и Владимир Кузьмин — в Москве, Александр Пантыкин из «Урфин Джюса» — в Свердловске, ударник «ДДТ» Игорь Доценко — в родной Калуге. (Сергей Ефимов, первый барабанщик «Круиза», вспоминал, что в кабаках он работал так, что переставал идти «парнос», заказ песен за деньги, — люди ходили в ресторан как на концерт. В конце концов начальник сказал: «Так, либо деньги делать, либо...», и Ефимову пришлось уйти.)

Правда, в ресторане Чижу, как и всем новичкам-лабухам, угрожала вполне реальная опасность «попутать Баха с Бахусом» — халявной водки вокруг было море. Но опытные товарищи объяснили: бывают «кабацкие музыканты», и бывают «старые музыканты». Но не бывает «старых кабацких музыкантов» — не доживают, спиваются.

(Если говорить об алкогольных опытах Чижа, то впервые по-настоящему он напился на первом курсе музучилища, когда ему было 16 лет (по меркам Дзержинска — довольно поздно). Оказавшись в гостях у товарища, он осушил залпом солдатскую кружку (240 граммов) самогона, занюхал бутербродом с колбасой и пошел домой. Не зацепило — вернулся и добавил еще одну. «Что было дальше, — рассказывал он, — почти не помню: например, мне говорили, что я играл “Юрайя Хип” на аккордеоне. В девять утра! В общем, был пьян три дня подряд — помню еще, что блевал. Что поделаешь — типичное отравление: пол-литра самогонки без подготовки. Самое интересное, что родители абсолютно спокойно отнеслись. Они понимали, что можно ругать, ставить в угол, не давать денег, но человек всё равно рано или поздно попробует и сам решит: надо это ему или не надо».)

Осенью вместе с ударником Чиж откочевал в «Нептун». Это был довольно дорогой ресторан, но он стоял на отшибе, и туда постоянно ходили одни «октябрята», приблатненные парни с ближней Октябрьской улицы. Вывешивать табличку «Не стреляйте в лабуха, он играет, как может!» не было нужды. Местная братва музыкантов уважала.

— Вечер за вечером постепенно со всеми знакомишься. «Ты эту песню сыграть можешь?» — «Говно-вопрос!» Естественно, разговор о «бабках» даже не заходил. Деньги делались на других людях. А эти были, по-нынешнему говоря, «крышей».

Патриарх «лабушиного цеха» Михаил Шуфутинский, отыгравший не один год в «проблемных» ресторанах Магадана и Камчатки, четко сформулировал правила поведения для кабацких музыкантов: «Не выступать, когда не спрашивают. Не садиться за стол, когда не приглашают. Не слушать то, что тебе не нужно слышать. И вообще не лезть на рожон».

Способ существования в злачных местах повлиял и на характер Чижа: «Каждый из вышеперечисленных пунктов можно отнести ко мне. Ну и плюс к тому: раз уж пришел в кабак — играй! Играй всё, что ни скажут».

Когда публика была вялой, и парнос не шел, Чиж отводил душу, исполняя пассажи на бас-гитаре или импровизации на клавишных. Гостей заведения этот table jazz[15] не беспокоил («в границах столика текла иная жизнь») — они продолжали сосредоточенно пить разбавленную водку, закусывая котлетами по-киевски и салатом оливье.

— Иногда просили: «Серега, спой: “Улица, улица, улица родная, — ах, Октябрьская улица моя!..”» Ну сыграешь пару раз, они: «Кайфово!», сидят бухают. И пока они тихонечко свои «тёрки» перетирают, я достаю талмуд с нотами: «Ребята, играем «Тен Си-Си»!»[16]

Чиж скоренько писал басисту гармонию, ставил ему на колонку. Говорил ударнику, в каком размере стучать. И они начинали «копировать» альбом «10 CC», от начала и до конца, пусть и в упрощенном варианте.

— Между третьей и четвертой вещью опять споешь «Ах, Октябрьская улица моя!» — и снова играешь. На следующий день приношу альбом Uriah Heep с текстами, и тоже начинаем фигачить. Были в зале и понимающие люди: «О, “Юрай Хип” — классно! Серега, ништяк!..»

Когда начались кабацкие «халтуры», Чиж перестал зависеть от родительского кошелька. Именно тогда у него и появились первые джинсы[17].

Это были итальянские «Rifle», которые продавались на чеки Внешторгбанка (советский эрзац валюты) в спецмагазинах «Березка». Впрочем, Чижу они достались от прежнего владельца уже изрядно вытертыми («их носить-то оставалось, наверное, день или два»). Но именно в этом и был весь кайф: уважающий себя человек должен был иметь джинсы, вытертые до небесной голубизны, а еще лучше — добела. Тем не менее за счастье влезть в потрепанный «Rifle», эту «спецодежду рок-н-ролльной касты», Чижу пришлось выложить 90 рублей, всю его месячную зарплату. (О новых джинсах самых престижных фирм, типа «Lee», «Levi’s» и «Wrangler», он даже не мечтал, они стоили не меньше 180–200 рублей.)

— Я даже не могу это описать, — вспоминает Чиж, — но в джинсах я почувствовал себя совершенно другим человеком. Уже сам факт, что у тебя сзади, на пояснице, торчит кожаный лейбл — нет слов!.. И я каждый раз засовывал рубашку поглубже в штаны, чтоб этот лейбл все читали. На мою задницу оборачивался весь город.

А летом 1979-го ударник сманил Чижа и еще пару музыкантов на гастроли в приполярный Мурманск. Дзержинцев приютил ресторан «Встреча», возле памятника Солдату Алеше. Чиж убежден, что именно там, в портовом кабаке, он приобрел важную часть школы игры.