Все темные секреты (ЛП) - Гальего Паула - Страница 6

Я помню, как его слова застряли где-то в моей груди. Моя Лира. Я хотела быть чьей-то Лирой. Хотела, чтобы на меня смотрели так, как он смотрел на свою подругу.

Я не разозлилась. Я не возненавидела Лиру Бреннана еще сильнее. Я завидовала ей, да, но также поняла, что если кто-то может так сильно её любить, как Элиан, то в ней, возможно, есть что-то хорошее, что-то, чего, вероятно, нет во мне.

Может, именно поэтому я не ушла. Может, это была причина, по которой я не отослала его прочь. Я знала, что он остался со мной из жалости, из сожаления за то, что был добр, думая, что я — кто-то другой… Но мне было все равно. Я позволила ему сопровождать меня, задавать вопросы, шутить и пытаться вырвать у меня улыбку.

Так я обрела своего первого друга, если не считать Амиту, которая значила для меня гораздо больше.

В моем сне Элиан снова протягивает мне руку, и на этот раз я хочу взять её, хочу встать на ноги и сбежать отсюда, из липкой темноты, которая цепляется за мои лодыжки, царапает ноги и шепчет на ухо, что все это не имеет смысла.

Но я не могу двинуться. Моя рука не дотягивается до его, и Элиан исчезает во мраке, прежде чем я успеваю открыть глаза.

Сердце бьется как безумное.

Ужасное чувство сдавливает мне живот, и я поднимаюсь на ноги, едва удерживаясь от падения.

Что-то не так, что-то не так, что-то не так… повторяет голос в моей голове, и я не могу сделать ничего, кроме как добраться до ванной и вырвать ужин.

В зеркале я снова вижу свои собственные глаза; они смотрят на меня, как будто бросают вызов, и что-то внутри пульсирует яростно, отравляя мои вены, заполняя кровь гневом, который поглощает всё, пока я не поднимаю руку и не швыряю таз, которым пользовалась для умывания, в стену, разбивая его в осколки фарфора и бледную пыль.

Мгновенное чувство облегчения наполняет меня; облегчение, намного сильнее страха, который я обычно ощущаю, когда позволяю магии внутри меня течь свободно.

Впервые это произошло с Амитой.

Поцелуй, когда я наконец приняла, что этот наш секрет — единственное, что мне важно в мире, пробудил во мне что-то дремлющее.

Между поцелуями я перестала бояться, что мои чувства могут стать еще одной причиной отправить меня на костер. В тот день мы встретились в лесу, так далеко от Ордена, как только могли. Обе в своем настоящем обличье, сливаясь в поцелуе, который переходил за границы, которых мы раньше не пересекали. Амита держала мое лицо в своих ладонях, пока её руки не опустились вниз, скользнув вдоль моих боков, моих рук, моей талии и бедер, а затем её пальцы нерешительно дотянулись до центра моего тела и ниже. И в этот момент что-то осыпалось на нас.

Сначала это было легкое прикосновение, помеха, на которую мы не обратили внимания, потому что у нас было что-то более важное. Я подумала, что это могла быть потерянная листва, перо птицы, которую мы могли спугнуть. Но затем это ощущение, как будто мы оказались под теплым снегопадом, усилилось, и мы отстранились, открыли глаза и посмотрели вверх, чтобы увидеть, как на нас падают десятки сиреневых цветов.

Мы не поняли, что это значило. И нам было всё равно.

Потом это случилось снова, второй, третий раз. Не всегда это были цветы. Магия проявлялась по-разному: внезапный шторм, который утихал в одно мгновение, река, вода в которой неожиданно начинала бурлить, огонь, что разгорался без видимой причины… и всегда это происходило, когда мы были вместе.

Амита начала шутить, говоря, что когда мы рядом, то наделяем друг друга магией. Я делала вид, что эта сладкая идея мне немного противна, но втайне обожала её значение.

Со временем мы обе поняли, что магия действительно реальна и действительно наша; но она действовала не совсем так. Если всё происходило только тогда, когда мы были вместе, то лишь потому, что только тогда мы могли быть самими собой.

Я смотрю на осколки разбитого умывального таза на полу, подхожу к камину и позволяю магии зажечь огонь.

Ощущение, что я отпускаю магию, позволяю ей быть свободной, делает свободной и меня. Я наслаждаюсь этим спокойствием, ощущаю уютное тепло, наблюдая, как огонь рождается и горит.

И затем я вынуждаю себя вернуться в образ Даны.

Преображение причиняет мне боль. Это физическая, пронизывающая боль; острая, словно рана в груди, когда магия снова заперта и подавлена этим обличьем, которое мне не принадлежит.

Голоса, что вопрошают, зачем всё это, возвращаются, принося с собой воспоминание о последнем удушливом вздохе Тристана, о безнаказанности жреца и об ужасном прикосновении рук Эриса… и я сжимаю кулаки и смиряюсь.

Я заставляю эти голоса замолчать, раз за разом, и едва осознаю остальное. Заставляю себя ходить, есть, дышать. Заставляю себя продолжать жить, продолжать двигаться вперед, стараясь не думать.

Я пытаюсь увидеть пташку и убедиться, что её голова всё ещё на плечах, но мне не разрешают навестить её, а у меня нет сил на дальнейшие расследования.

Время приобретает странный оттенок, пока однажды ко мне не приходит письмо, не знаю точно, когда, и снова передо мной появляется знак Ворона.

Мои руки уже готовы бросить его в огонь, даже не открыв, но какая-то часть меня сопротивляется. Сопротивляется, потому что сделать это сейчас означало бы признать, что ничего из того, что я сделала, ни одна из ужасных и отвратительных вещей, не имели смысла.

Ещё раз. Ещё один раз, говорю себе.

Я вскрываю конверт и читаю приказ:

Служанка Брисеида должна умереть. Яд не подходит.

Стражники охраняют покои Лиры, когда я прохожу мимо. Я замечаю, что дворец всё ещё охвачен волнением. Возможно, из-за мятежей, в которых замешана одна из капитанов армии. Возможно, из-за слухов, циркулирующих о причастности невесты наследника к этим событиям.

Позже, говорю себе. Позже я разберусь с этим.

В любом случае, эта суматоха мне на руку.

На этот раз я не принимаю другой облик и остаюсь в теле Даны. Мысль о превращении слишком болезненна. Если уже сейчас сложно носить этот маскарад, то мне даже не хочется представлять, что значило бы превратиться в кого-то другого; в человека, которого я не знаю и никогда не узнаю, который не имеет ко мне никакого отношения.

Я веду себя безрассудно, и мне всё равно.

Я знаю Брисеиду. Хотя мы почти не разговаривали, она всегда была ко мне дружелюбна. Я знаю, что она служит при дворе Эреи на год дольше меня, служит знатной даме, и что за всё это время никто не упрекал её ни в чем настолько серьёзном, чтобы об этом появились слухи, которые я всегда стараюсь уловить.

Я не могу представить, почему её хотят убить.

Может быть, она увидела то, чего не должна была видеть, или услышала то, что ей не следовало слышать.

Нахожу её не сразу. Уже поздно, и она занята своими делами, как мне говорят. Поэтому я жду, но не остаюсь на месте. Нет. Я не могу стоять на месте, потому что если остановлюсь, мысли вернутся: Тристан, жрец, Эрис, даже моя наставница, учителя Ордена, остальные Вороны… Поэтому я не стою на месте и слоняюсь, словно беспокойный дух, пока Брисеида не заканчивает свои дела и не направляется по коридору в свои покои.

Я следую за ней по лестнице, по следующему коридору, поворачиваю туда, куда поворачивает она, и не останавливаюсь, пока она тоже не останавливается, оборачивается вдруг, и мне приходится прятаться.

Она поняла. Она услышала, что я следую за ней, хотя я старалась быть осторожной.

Тогда я принимаю решение.

Делаю вид, что бегу, задыхаясь, и выбегаю к ней навстречу.

— Брисеида! — восклицаю радостно. — Наконец-то! Я пыталась догнать тебя целую вечность.

Брисеида, слегка удивившись, смягчает выражение лица. Она в простом светло-зеленом платье, светлые волосы собраны на затылке, хотя несколько прядей выбились из прически, обрамляя её лицо.

— Дана, — здоровается она, явно помня меня. — Вам что-то нужно?

— Поговорить с вами, — отвечаю с легкой неуверенностью. — Вы, должно быть, слышали слухи о моей госпоже. Мне нужна ваша помощь.