Мыши Наталии Моосгабр - Фукс Ладислав - Страница 77

И потом последовало обращение:

– Во имя того, чтобы противостоять всякому злу и в эти радостные, но роковые мгновения сохранить спокойствие, я беру в свои руки всю полицейскую, военную и административную власть в стране до той минуты, пока на престол не взойдет по воле народа законная правительница, вдовствующая княгиня Августа тальская. Я отменяю чрезвычайное положение, введенное низвергнутым деспотом, и объявляю амнистию для всех политических заключенных здесь, в стране, и на нашем мертвом спутнике. Данное распоряжение немедленно вступает в силу.

Генерал граф Лео Скарцола, министр внутренних дел.

– Что ж, поставим на стол эти тарелки, – сказала госпожа Моосгабр во главе стола и так затрясла головой, что разноцветные перья на ее шляпе затрепетали, подвески на длинных проволоках закачались, бамбуковые шары под шеей зазвякали… и прежде чем старая экономка Каприкорна успела встать, госпожа Моосгабр встала сама, подошла к подсобным столикам и в белых перчатках стала подавать на стол тарелки. Поставила тарелку перед Обероном Фелсахом, поставила перед Мари Каприкорной, поставила перед студентами, поставила перед собой. На тарелках были ветчина и влашский салат.

– А теперь выпьем вина, – сказала госпожа Моосгабр во главе стола и коснулась рукой своих разноцветных бус, – сначала вина, потом самого лучшего лимонада под названием «Лимо…». А под конец – пирожки, – сказала госпожа Моосгабр во главе стола и всем улыбнулась, – я положила туда ваниль, изюм, миндаль и пекла их целый день…

Госпожа Моосгабр во главе стола стала медленно есть ветчину и салат и понемногу отпивать из полной рюмки вино. И Оберон Фелсах взял кусок ветчины и ложку салата, то же самое взяли студенты и экономка Мари Каприкорна…

– Я всегда хотела иметь киоск и продавать именно это, – сказала госпожа Моосгабр в длинных белых перчатках, продолжая есть ветчину и влашский салат, – я никогда в жизни не ела такого, разве что однажды на своей свадьбе, тому уже пятьдесят лет. Поженили нас в ратуше на площади Анны-Марии Блаженной, тогда там большого стеклянного вокзала еще не было, стояла только маленькая часовенка. Ехали мы подземкой отсюда, из Блауэнталя, туда и обратно, в поезде сидели, но все равно пришлось держаться за поручни – на поворотах в туннелях так и швыряло из стороны в сторону, – с тех пор подземкой я ни разу больше не ездила. А однажды должна была ехать на такси… Ну а свадьба была у нас за ратушей в трактире «У золотой кареты». Того трактира давно нет, теперь там современные многоэтажки. От трактира «У золотой кареты» и кирпичика не осталось.

– Жизнь течет быстро, – сказал Оберон Фелсах, встал и подошел к мисочкам на серванте, – несколько десятков лет по сравнению с вечностью ничего не значат. В одной жизни, – Оберон Фелсах насыпал из коробочки в мисочку угольков, полил их жидкостью и поджег, – в одной жизни несколько десятков лет – немыслимо долгое время, а для вечности – ничто. Боль и радость в одной жизни, – он насыпал на угольки ладану, – боль и радость в одной жизни расплываются и исчезают в вечности как этот дым, который возносится здесь облачками.

Он договорил это и снова подсел к столу, а госпожа Моосгабр медленно ела ветчину, салат, допивала вино и думала: «Он и вправду говорит как взрослый, как писатель». А потом Оберон Фелсах вдохнул сладкий небесный аромат, странно улыбнулся и сказал:

– Однако, госпожа Моосгабр, в Феттгольдинге никаких Моосгабров никогда не было, и вы никогда не были в Феттгольдинге. Собственно… – Оберон Фелсах странно улыбнулся и снова вдохнул аромат, разносившийся с мисочек по столовой, – в Феттгольдинге были Моосгабры, муж косил на поле рожь, ставил скирды, ладил колеса, жена хлопотала по хозяйству… но у них никогда не было детей. Сегодня это уже проверено по старым церковным записям. Никогда никто не возил вас в телеге из Феттгольдинга в Кошачий замок, когда вы ходили в Феттгольдинге в школу, потому что вы в школу никогда там не ходили. Правда лишь в том, что однажды, когда вам было лет двадцать пять, но это уже многие годы спустя после всего… вы наведались в Кошачий замок, но внутрь не вошли, даже если бы и могли, вы действительно ходили только по парку, и из окна за шторой за вами наблюдал какой-то камердинер или слуга, и потому вы быстро убежали. И еще другая правда: вы действительно за много лет до этого ходили в Черный лес, только не из Феттгольдинга, а с другой, более далекой стороны, и ходили не за хворостом. Однажды, лет в двадцать, когда вы были уже замужем, вы снова пошли в Черный лес. Вдруг с опушки леса на вас выскочил огромный, большущий зверь с густой гривой вокруг шеи – такая большая гривастая мышь. Вы ужасно испугались и бросились от нее. Поскольку она кинулась на вас с опушки, вам пришлось убегать от нее в глубь леса, все дальше и дальше, пока в одном месте она страшно не закричала на вас. Она закричала так страшно, что небо зазвенело, деревья задрожали, земля затряслась. Она крикнула: «Не верь в Бога, Бога нет, а лучше копай свою свеклу, свекла хотя бы прокормит тебя…» Это был не слуга и не приказчик, это была огромная гривастая мышь, а потом она как сквозь землю провалилась.

Госпожа Моосгабр доела ветчину, салат, допила вино. Она смотрела на черную скатерть и на горящую свечу, смотрела на сухие цветы в вазе и на ленты вокруг с выцветшей золотой и серебряной надписью, смотрела и на два блюда с пирожками, которые стояли перед ней. Смотрела на эти два блюда и молчала. На шее слегка позвякивали бусы – разноцветные бамбуковые шары, в ушах покачивались подвески на длинных проволоках, а на голове трепетали зеленые и красные перья. Но на бело-красном лице госпожи Моосгабр не вздрагивал ни один мускул. Мари Каприкорна по левую руку от нее тряслась и дрожала, и студенты, смертельно бледные и молчаливые, смотрели на место во главе стола…

– Гигантская мышь в каком-то одном месте внезапно как сквозь землю провалилась, – Оберон Фелсах снова вдохнул аромат и положил теперь на стол руки с длинными ногтями, – а было это в глубокой чаще леса, далеко вокруг ни одной живой души. Мышь вмиг исчезла, и в ту же секунду вы встретили там девушку. Вернее, увидели девушку, госпожа, увидели, как эта девушка выглядела… – сказал Фелсах и, держа руку на столе, смотрел на госпожу Моосгабр черным взором.

– Господин Оберон, – улыбнулась госпожа Моосгабр, глядя на блюда с пирожками, – этого я уже не помню. Много лет утекло. Вы сами сказали, что мне было двадцать.

– Двадцать, – кивнул Оберон Фелсах и снова вдохнул сладкий аромат, разносившийся с мисочек по столовой, – двадцать, и вы как раз вышли замуж. Не как выглядела девушка, а как она была одета – это вы помните?

В столовой воцарилась тишина. Лишь едва слышно звучала в стене музыка и в мисочках потрескивал ладан. Потом госпожа Моосгабр посмотрела на горящую свечу, над которой возносилось облачко ладана, и сказала:

– Я в толк не возьму, правда ли то, что вы говорите. Мне кажется все это сказкой, которую я когда-то читала. Это была деревенская девушка, что пришла в лес за хворостом.

Оберон Фелсах улыбнулся смертельно бледным студентам и Мари Каприкорне, у которой из-под чепца градом катился пот, и сказал:

– Деревенская девушка пришла в лес за хворостом, это очень важно. Если бы вы сказали, что это была не деревенская девушка, а девушка в кринолине, все было бы ясно. А так это… – улыбнулся Оберон Фелсах, – тем более ясно.

В этот момент музыка прекратилась и из стены опять донесся голос:

– Министр Скарцола отменил чрезвычайное положение и объявил амнистию для всех политических заключенных. Министр Скарцола распорядился немедленно упразднить Государственный трибунал. Минуту назад были схвачены бесы арестованного деспота Раппельшлунда, на совести которых невинные жертвы. Это Конрад Мелз, Винценз Сутин, Лена Витес, Мартин Татрман и Везр Моосгабр, бывший главный охранник государственной тюрьмы. Арестована и его сестра Набуле Моосгабр, проститутка, и один каменотес, какой-то чужой человек, по некоторым данным Ауреус Бекенмошт, alias черный пес, однако сразу же после ареста он проткнул себя кинжалом. Везр Моосгабр мучил заключенных особым способом – обычно кулаком наносил удары в переносицу. Сестра и каменотес участвовали вместе с ним в дележе украденных у заключенных вещей и безнаказанно занимались мошенничеством. Полиция знала о них, но не имела возможности арестовать их, так как они числились среди бесов арестованного диктатора, однако теперь их ждет веревка так же, как и его. Они будут повешены, – объявил голос.