Мыши Наталии Моосгабр - Фукс Ладислав - Страница 78

В столовой царила глубокая тишина. Студенты и Мари Каприкорна таращили глаза на место во главе стола. Оберон Фелсах смотрел на черную скатерть, на свою руку с длинными ногтями и спокойно вдыхал аромат столовой. А госпожа Моосгабр во главе стола смотрела на блюда с пирожками, и на ее красно-белом лице не вздрагивал ни один мускул.

– Как ужасно, – сказала она минутой позже тихо и сухо, глядя на блюда с пирожками, – как ужасно, когда у родителей дурные дети. Дети, которые попадают в спецшколу, в исправительный дом… становятся чернорабочими, поденщиками… и в конце концов… Как это ужасно и для родителей, и для детей, в конце концов такие дети изведут родителей, а их самих ждет веревка. Теперь отведаем пирожков.

Госпожа Моосгабр рукой в длинной белой перчатке придвинула к себе два блюда с пирожками и покивала головой. И Оберон Фелсах по правую ее руку и Мари Каприкорна по левую теперь ясно увидели, что пирожки двух сортов. На одном блюде пирожки были с изюмом, на другом – с миндалем.

– Возьмите сперва вы, – сказала госпожа Моосгабр Оберону Фелсаху, и на ее лице не дрогнул ни один мускул, – я пекла их целый день, положила ваниль, изюм, миндаль и много-много сахару… возьмите пирожок с миндалем. – Она подала Оберону Фелсаху блюдо пирожков с миндалем, и на лице ее не дрогнул ни один мускул… и Оберон Фелсах, не сводя взгляда с черной скатерти, взял пирожок и стал медленно есть. Госпожа Моосгабр следила, следила, как он жует и глотает, и в столовой в ту минуту опять воцарилась абсолютная тишина. Только какая-то очень тихая музыка доносилась из стены, и в мисочках потрескивал ладан, и облачка дыма возносились над столом, а под ними горела свеча. А потом пирожок взяла и госпожа Моосгабр. Взяла пирожок с изюмом… и студентам, и Мари Каприкорне, смотревшим на нее, казалось, что она улыбается. Она проглотила кусок и тут же запустила руку куда-то в карман своей длинной блестящей юбки. Вынула открывалку и подала бутылку лимонада.

– Хочу докончить, – сказал Оберон Фелсах, прожевывая пирожок с миндалем, и студентам вдруг показалось, будто он стал каким-то другим… – Жизнь длинна, но по сравнению с вечностью это одно мгновение. Вы встретили, скорее увидели, в лесу девушку, которая не была в кринолине. Это была деревенская девушка, и пришла она за хворостом. Если было бы наоборот, – Оберон Фелсах улыбнулся, не отрывая взгляда от скатерти, – все было бы ясно, сказал я. А так это, – Оберон Фелсах улыбнулся, – тем более ясно. Девушка, пришедшая в лес за хворостом, и девушка в кринолине были – вы. Только… – Оберон Фелсах после минутной тишины, в которой лишь слабо звучала музыка, потрескивал ладан и горела свеча… и он медленно ел пирожок, – только это совершенно не имеет значения. То есть ничего не изменится, если бы вы даже сказали, что за хворостом пришли вы, а в кринолине была та, другая девушка. Ибо там, в этой глубокой чаще леса, в тот момент, когда огромная гривастая мышь как сквозь землю провалилась, вы вдруг стали сразу обеими… Речь шла не о двух девушках, о вас и о ней, а об одной, и ею были вы. Вы никогда в Феттгольдинге не были, но Марию Землю в детстве знали, любили ее, это, пожалуй, была ваша единственная подруга, хотя в жизни ни вы с нею, ни она с вами, не разговаривали… и ваш муж не был Медардом Моосгабром, возчиком на пивоварне. Ваш муж никогда не был похоронен в Дроздове под Этлихом. Возчик Медард Моосгабр не был вашим мужем, это был чужой человек, который жил у вас позднее и взял присвоенное вами имя. Вы никогда не сочетались с ним браком в ратуше, потому что вы уже тогда были вдовой и не хотели выходить замуж второй раз, вы считали это грехом. И не было у вас по мужу никакой пенсии, как не было и пенсии за возчика на пивоварне. Все эти долгие годы вы жили только на свои гроши с кладбища. Моосгабр погиб на войне и похоронен в Дроздове, он любил вас, но мужем вашим не был. А Везр и Набуле не ваши дети, вы никогда детей не имели. Они были приемными, совершенно чужими детьми, и вам это слишком дорого обошлось.

Госпожа Моосгабр с красно-белыми щеками, с накрашенными бровями и губами, с подвесками в ушах, с разноцветными бамбуковыми бусами на шее, в шляпе с длинными дрожащими перьями и в длинных белых перчатках сидела во главе стола, ела пирожок с изюмом, и лицо ее было неподвижно и спокойно. Время от времени она смотрела то на Оберона Фелсаха, доедавшего пирожок с миндалем, то на студентов, бледных и неподвижных, то на Мари Каприкорну, экономку и свою подругу с детства, которая не знала ее и никогда в жизни с ней не разговаривала… смотрела она и на горящую свечу на скатерти, над которой возносилось облачко сладкого дыма, на сухие цветы в вазе с лентами вокруг. По радио в стене теперь зазвучали голоса, славящие вдовствующую княгиню правительницу Августу, и в гул этих стотысячных голосов врывались военные марши. И вдруг к этим стотысячным голосам и военным маршам стал примешиваться колокольный звон. Но госпожа Моосгабр даже этого не слышала. Она смотрела на Оберона Фелсаха, доедавшего пирожок с миндалем, доедала и она свой с изюмом и смотрела на горящую свечу, над которой возносилось облачко ладана. И она сказала:

– Учила я в детстве один стишок.

И под звуки военных маршей и колоколов она начала читать его:

Старушка слепая из церкви бредет,

Клюкою дорожку никак не найдет.

Клюкою дорожку торить нелегко,

Упала старушка – не подымет никто.

Потом она сказала:

– Когда Везр и Набуле были маленькие, я пела им колыбельную. – И она в первый раз отпила из бутылки под названием «Лимо» и медленно под звуки военных маршей и колоколов запела:

Доброй ночи, ты спи сладко,

ангел стережет кроватку…

……………………………

завтра утром,

как проснешься…

А потом раздался звонок.

Мари Каприкорна вскочила с кресла и выбежала из столовой в зал. Она была старая, маленькая, ветхая и, когда бежала, тряслась, как осиновый лист. Встал и Оберон Фелсах, он медленно доедал пирожок… он был очень бледен, но спокоен, встали и студенты.

Госпожа Моосгабр во главе стола улыбнулась и спросила:

– А как я могла с этой Марией дружить, если я с ней никогда не разговаривала? Как я могла с ней дружить, если я никогда не была в Феттгольдинге? Как…

– Можно иметь друзей, – сказал Оберон Фелсах у кресла, он медленно доедал пирожок и становился все бледнее, – можно иметь друзей и при этом никогда в жизни с ними не разговаривать… Можно иметь друзей и видеть их только издали, в окно. Вы никогда не были в Феттгольдинге, но Мария Земля иногда ездила с отцом в Кошачий замок, с малолетства…

– А кто тогда был мой муж, – спросила госпожа Моосгабр во главе стола и улыбнулась, – кто он был, если Медард Моосгабр, похороненный в Дроздове под Этлихом, им не был, и где мой муж тогда похоронен?..

И Оберон Фелсах, доедая пирожок с миндалем и становясь все бледнее, сказал:

– Ваш муж умер через неделю после свадьбы, он был внучатым племянником Карла Наполеона и похоронен в княжеском дворце.

В эту минуту госпожа Моосгабр увидела в широкие раскрытые двери столовой, как в зал в сопровождении Мари Каприкорны в белом кружевном чепце и фартуке входят какие-то люди, люди в черных костюмах, цилиндрах и униформах, во главе их идет генерал с длинными седыми волосами, а рядом с ним – посланец.

Госпожа Наталия Моосгабр посмотрела на Оберона Фелсаха, который наконец доел пирожок и в своем темном платье с длинными черными волосами был уже чудовищно бледен, и спокойно сказала:

– Однажды толпа на улице хотела закидать меня камнями.

Потом сказала:

– В Кошачьем замке согласно поверьям когда-то было много-много мышей. И меня всю жизнь донимают мыши. Есть ли мыши на Луне?

И чудовищно бледный Оберон Фелсах, стоя возле кресла, улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Хоть там пыль и пепел, – кивнула госпожа Моосгабр во главе стола под звуки военных маршей вперемешку с колокольным звоном, и разноцветные перья на ее шляпе трепетали, подвески в ушах качались и бамбуковые шары на шее позвякивали, – хоть там пустыня, голые, растрескавшиеся камни, хоть это край смерти… но если там нет мышей, эта земля – обетованная. – И она проглотила последний кусок своего пирожка.