Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 906

Однажды, во время краткого летнего отпуска в Кнокке, его приезд дошел до сведения Харрингтона Брэнда, занимавшего тогда официальный пост в этом бельгийском курортном городке. Консул, страдавший от периодической депрессии, по наитию – самому счастливому в его жизни, как он впоследствии утверждал, – принял судьбоносное решение проконсультироваться с парижским психиатром. Эти две посредственности, несмотря на разницу темпераментов, сразу почувствовали друг в друге родственную душу. Много раз потом обращался Брэнд к этому новому врачу в уверенности, что только он может ему помочь. Во время долгих сеансов на улице Капуцинов крепла дружба между респектабельным, выбитым из колеи чиновником и маленьким фальшивым священником, который методично выслушивал секреты консула, неуклонно усиливая свою власть над ним.

Покончив с обедом, мужчины перешли в гостиную и расположились по обе стороны мраморного камина. Мерцающие языки огня окрасили красными сполохами слабо освещенную хрустальной газовой люстрой большую строгую комнату. Блики, подобно призрачному войску, проносились по иллюзорным гобеленам, причудливым тумбочкам, извилистым столам с витиеватой позолотой. Видя, что его друг больше не может сдерживаться, Галеви значительно, едва ли не повелительно, кивнул, словно разрешая говорить. Утопая в кресле и подперев опущенную, как у аббата-исповедника, голову тонкой рукой, слегка прикрывшей глаза, он приготовился слушать.

Плотно сжатые губы консула моментально разомкнулись, и он разразился беспощадными, полными и исчерпывающими показаниями. Профессор, казалось, не смотрел на него, но сквозь неплотно сомкнутые пальцы не упускал ни одной эмоции своего визави, и хотя его лицо оставалось профессионально бесстрастным, глубоко посаженные глаза были остры, как скальпель. Но когда в заключение Брэнд, порывшись в кармане бархатной, обшитой галуном домашней куртки, протянул ему мятый листок, блеск в глазах профессора был немедленно приглушен. Пока охваченный волнением консул вытирал пот со лба, Галеви не торопясь надел пенсне в золотой оправе и методично дважды прочитал сей «документ». Затем, вытянув губы так, что обнажились бледные десны, он покивал и наконец с важностью произнес:

– Мой добрый друг, не стану отрицать, что эта связь внушает мне серьезные опасения. Не будь я так привязан к вам, то мог бы не придавать ей большого значения. Если бы я не так высоко ценил ваш ум, возможно, я и утаил бы от вас некоторые из ее прискорбных последствий. Но вы, мой друг, человек высших способностей, вы не только отец, но еще и искушенный гражданин мира. Вам известно, что грязь можно обнаружить даже в самых неожиданных местах. Нежнейшие цветы подпитываются навозом, под поверхностью чистейшего лесного озера с белоснежными лилиями скрывается пласт нечистот.

Консул содрогнулся, но Галеви не позволил себя перебить.

– Целомудрие, друг мой… У нас, психиатров, это нелепое слово вызывает улыбку… Сентиментальный символ устаревшей веры. Разве не обнаруживаем мы ежедневно новые запущенные раны, свежие свидетельства человеческой подлости? Разве все мы не слуги наших тел, жертвы ужасов и омерзения своих страстей? Да хоть бы первые непроизвольные действия младенца – с какой чувственной жестокостью впивается он в материнскую грудь! – Профессор бесстрастно пожал плечами. – Что же касается возраста, к которому сейчас приближается ваш сын, вот там действительно мы столкнемся с более темными силами, со странными навязчивыми идеями и тайными желаниями… Очень жаль, что именно в этот период возникла его безрассудная связь со взрослым юношей, да еще испанцем.

Консул застонал и так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

– Вы полагаете, что Николас был серьезно травмирован?

– Боюсь, травма на самом деле имела место, – сдержанно ответил Галеви. – Насколько она серьезна, мне предстоит выяснить.

– Выяснить?

– Разумеется. К моему великому сожалению, я вынужден подвергнуть вашего сына психоанализу.

Охваченный внезапным смятением, консул отшатнулся.

– Но послушайте, – запинаясь, возразил он, – он же совсем еще ребенок, и он так расстроен, так уязвим…

Галеви холодно посмотрел на него:

– Вы сомневаетесь в моем профессионализме?

– Нет-нет, друг мой… Но… Только если вы считаете это необходимым.

– Крайне необходимым! – уязвленно бросил профессор. – Только зондированием подсознания мы сможем выяснить, что произошло в течение тех опасных ночных часов.

– Подождите, Галеви… – Консул схватился за голову.

– Бросьте, друг мой, – сказал Галеви с покровительственной жестокостью. – Мы-то ведь уже не дети.

– Нет. – Брэнд подавленно опустил глаза. – И тем не менее… Вам известно состояние моего здоровья… И то, что я пережил крах своего брака… Постоянное напряжение, связанное с моим служебным положением… Длительные творческие усилия, направленные на мой литературный труд… И над всем этим – всеподавляющая любовь к моему сыну…

– Уверяю вас, я проявлю максимум сострадания, – сухо прервал его Галеви. – У меня есть опыт.

– Я доверяю вам, друг мой, – с трудом произнес Брэнд, страдание которого грозило перерасти в исступление. – Наглая, бессовестная дерзость этого парня – вот что меня бесит.

– Вы не уволили его? – быстро спросил Галеви.

Консул, зажмурившись, помотал головой.

– Хорошо, – одобрил профессор. – Мы, конечно, подвергнем его крайне тщательному допросу. Кроме того, мне необходимо допросить ваших слуг. Вы не возражаете?

– Нет. Это чудесная пара. Но тот, другой… Хосе…

Произнеся ненавистное имя, консул окончательно потерял контроль над собой. С вылезающими из орбит глазами, он подался вперед, яростно стукнул кулаком по подлокотнику кресла и закричал:

– Он должен быть наказан!

Наклонив голову, профессор вонзил в него прощупывающий взгляд. Потом откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев; странная улыбка заиграла в складках его желтых щек – улыбка того, кому известны позорные тайны людей, избранного свидетеля их притворных личин, хранителя душ.

– Несомненно, друг мой… Вы правильно сделали, что вызвали меня.

Глава 15

К утру дождь прекратился, к небу вернулась его обычная безмятежность, а обновленная земля нежилась в лучах яркого солнца. Николасу, задумчиво глядящему на сад из окна спальни, которое он, набравшись храбрости, слегка приоткрыл, сладкий аромат воздуха, очищенного алхимией утренней зари, предвещал изменения к лучшему. Возможно, сегодня его выпустят из унылого заточения в своей комнате. Теперь, когда здесь профессор Галеви – накануне он с затаенным интересом прислушивался к звукам, сопровождавшим приезд гостя, – настроение отца смягчится. В обществе парижского доктора консул всегда был в прекрасном расположении духа.

Между тем, равнодушно съев свой обычный завтрак, одетый в рубашку и брюки, Николас сосредоточенно высматривал сигнал Хосе из-за сарая с инструментами – быстрый взмах руки по направлению к верхнему окну, который целых два дня вынужденной разлуки был единственным средством общения между ними. Этот энергичный, обнадеживающий жест, наполненный смыслом и симпатией, оказывал целительное воздействие на сердце мальчика. Он знал, что Хосе его не забыл. Этого было достаточно. Что бы с ним ни случилось – приступы болезни, исполнение ужасных угроз Гарсиа, даже гнев отца, – ничто не имеет значения, если Хосе остается его верным, его любящим другом.

Было уже почти десять часов. Хосе, разравнивая граблями размытую дождем подъездную дорожку, начал медленно перемещаться в сторону сарая, за которым его не могли увидеть из окон нижнего этажа. Сердце Николаса забилось в радостном ожидании, но тут в коридоре раздались шаги, и почти сразу же дверь распахнулась, впуская отца и профессора Галеви. Мальчик настороженно развернулся, вспыхнувший на его лице румянец придавал ему виноватый вид.

– Доброе утро, дитя мое, – приветливо кивнул Галеви.

– Доброе утро, сэр, – ответил Николас. – Доброе утро, папа.