Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 907

Последовало молчание, показавшееся мальчику зловещим. Его взгляд метался от отца к доктору и обратно.

Консул кашлянул и сдавленно заговорил:

– Николас, раз уж нам выпало счастье принимать у себя профессора Галеви, я попросил его осмотреть тебя, чтобы я мог быть спокоен по поводу состояния твоего здоровья. – Он бросил взгляд на Галеви. – Как я понимаю, мне лучше оставить вас вдвоем.

– Не беспокойтесь, дружище, мы отлично поладим, – быстро ответил профессор и, дождавшись, когда за консулом закрылась дверь, тем же игривым тоном обратился к Николасу: – Кое о чем мы даже папе не хотим рассказывать. А теперь, мой мальчик, ложись на кровать, и мы сможем поговорить без помех.

Николас недоуменно смотрел на профессора. Привычный к врачебному ритуалу, производимому над его хрупким телом – профессору действительно случалось его осматривать, – мальчик на этот раз был неприятно удивлен странной манерой доктора. Когда он послушно улегся, то сразу понял, что осмотр, манипуляции со стетоскопом, все эти постукивания и прощупывания, сопровождаемые успокаивающим бормотанием и выверенными жестами, были всего лишь умело поставленным спектаклем, призванным развеять подозрения. Его опасения подтвердились, когда Галеви наконец встал и, закрыв обе ставни, воскликнул:

– Солнечный свет очень утомляет глаза! Вот! Так гораздо приятнее, правда?

В наступившем полумраке он вернулся, сел у изголовья кровати и слегка прикоснулся ко лбу мальчика.

– Николас, мы с тобой давно знакомы, – весело сказал он. – Не сомневаюсь, что ты видишь во мне скорее друга, чем врача. Ты ведь меня совсем не боишься?

Почувствовав, что от него ждут ответа, Николас, глядя в потолок, буркнул:

– Нет.

– Хорошо, – более сдержанно ответил профессор. – Я хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной свободно, так, будто разговариваешь с другим мальчиком… Впрочем, – желтые зубы профессора над седой эспаньолкой обнажились в заговорщицкой улыбке, – ты уже большой мальчик… Это полностью меняет твои взгляды… Твои мысли о жизни. Именно о них я и хотел бы узнать… Ты можешь, не стесняясь, рассказать мне все, даже самое ужасное. Вот о чем ты, например, думаешь сейчас?

– Не знаю, – помолчав, ответил Николас.

– Ну-ка, дружище! – мягко подбодрил его профессор. – Природа не терпит пустоты. Не верю, что в твоей умной головке ничего нет… Хи-хи! Да это же ящик Пандоры, из которого мы с тобой собираемся извлечь много чудесного. Представь, что ты поднимаешь крышку этого ящика. Что ты видишь сейчас, что чувствуешь?

– Я чувствую ваши пальцы у себя на лбу. Они как вата, – с неловкостью ответил Николас. – Еще я вижу полосы света на потолке. Это от щелей в ставнях.

– Отлично! – похвалил его профессор. – Продолжай.

– Что?

– Все, что хочешь… Изложи мне ход твоих мыслей… После ставень…

– Ну… я не знаю, – с сомнением произнес Николас. – Они как бы создают у меня впечатление, что я в тюрьме. Тут так темно и везде эти полосы, так и хочется выйти отсюда.

– А если бы ты вышел, что бы ты сделал?

– Пошел бы на рыбалку, – не задумываясь, ответил Николас.

– На рыбалку? – повторил «психиатр» тоном человека, которого ничем не удивить.

– Да, именно это я и сделал бы. Я сел бы в славный старый дребезжащий автобус и поехал бы в горы. – Под поглаживающими пальцами по узкому запрокинутому лицу мальчика расплылась мечтательная улыбка. – Потом я спустился бы в зеленую долину и сидел бы на солнышке у мельницы, глядя на примулы, дикие ирисы и пробковые дубы. Я закинул бы удочку и целый день ловил бы в запруде рыбу. И может быть, мне попалась бы еще большая форель.

– Ты, конечно, пошел бы один? – тихо спросил профессор.

– Конечно нет! – Улыбка стала шире, и Николас заговорил без малейшего смущения: – Со мной пошел бы Хосе. Это он меня научил.

– Научил чему? – выдохнул Галеви.

– Рыбачить, естественно. Он прекрасный рыбак. И лучший игрок в пелоту в Сан-Хорхе. Но он этим не хвастается. И он так тяжело, ужасно тяжело работает в саду…

– Ты от Хосе в восторге? – с безмерной учтивостью предположил профессор.

– Да, да, конечно!.. – воскликнул мальчик. – Хосе – мой друг.

В недолгом молчании ярко вспыхнули пылинки в полосах света. Пальцы «ясновидца» все так же размеренно двигались, а журчащий голос продолжал:

– Когда твой отец был в отъезде, ты поехал с Хосе на речку. А что вы делали после рыбалки?

– Я отдыхал.

– С Хосе?

– Ну да, Хосе лежал рядом на траве. Там было так хорошо, так тепло на солнце.

– Еще бы, – с тайной гримасой произнес этот духовник от дьявола. – Я понимаю. Меня это не шокирует, дитя мое. Ты не должен пугаться, что рассказал мне об этом.

– А почему я должен пугаться? – удивился Николас. – Я ничего плохого не сделал. Я рассказываю вам все как было.

Профессор закусил губу и раздраженно воскликнул:

– Нет ничего плохого в том, чтобы нарушить запрет отца?!

– Я не собирался нарушать, это все из-за Гарсиа.

– К этому мы еще вернемся, – сказал Галеви. – А сейчас… Ты признался, что ты от Хосе в восторге.

– Это то, что я чувствую, – серьезно ответил Николас.

– Тебя никто и не обвиняет, дитя мое. – К профессору вернулся его успокаивающий тон, он снова почувствовал себя на знакомой и безопасной почве. – Я знаю, тебе нравится, когда Хосе рядом, когда он прикасается к тебе. Например, сейчас тебе было бы приятнее, если бы это он был здесь и гладил твои волосы…

– Да, намного приятнее… – сказал Николас и покраснел от своей невольной грубости.

Профессор, довольный этим проявлением стыда, не обиделся. Повседневная работа давно приучила его равнодушно принимать гораздо худшие оскорбления, даже самую гнусную брань, которую могло обрушить на него извращенное сознание. Единственное, чего он хотел, – воспользоваться этим детским смущением в собственных целях.

– Ты хочешь, чтобы он был с тобой рядом… Прикасался к тебе… – Он доверительно улыбнулся. – Поэтому ты и пошел к нему домой?

Николас неловко пошевелился, будто желая увидеть лицо своего «следователя». Большая темная комната, решетка пляшущих над ним золотистых лучей, мягкий непрерывный массаж висков – все это давило на него, повергая в апатию, в которой полное согласие с непонятными вопросами казалось единственно верным и легким.

– Хосе мне и правда очень нравится…

– В смысле, ты его любишь, – мягко намекнул профессор.

– Ну да, я люблю его. – Румянец Николаса усилился. – Но домой к нему я пошел из-за Гарсиа.

Галеви хохотнул. Он хорошо знал силу этого краткого проявления насмешки – она, как неожиданный укол кинжала, протыкала покров притворства, который все его сочувствие не смогло проткнуть.

– Гарсиа… Вечно Гарсиа! – презрительно бросил он. – Не верю ни единому слову!

– Не важно, верите вы или нет, – гордо ответил Николас, – потому что это правда.

И снова разговор прервался, причем неожиданно для профессора, почувствовавшего, как под его непроницаемую кожу медленно заползает волна враждебности. Этот наивный и столь непредвиденный отпор оказался крайне невыносимым для человека с его опытом. Он не верил Николасу. В его вселенной, в мире, где он двигался и дышал, нормальности не было места. Жизнь представляла собой душные джунгли, где невидимые силы корчились и извивались в мерзкой черной грязи. Что ж, он уже имел дело с нашкодившими детьми, и ему в конце концов удавалось расколоть их броню. У него был с десяток трюков, один хитрее другого, чтобы завлечь упрямца в ловушку.

Выдержка вернулась к нему. Подкупающе улыбаясь Николасу, он для усиления своего священнодействия завладел его рукой.

– Дитя мое… я огорчен твоим непониманием, я вовсе не мыслил в терминах правды и лжи. Зачем тебе обороняться? Я на твоей стороне. То, что называют злом, не более чем инстинкт, наследие миллиона лет первобытного существования. Может быть, тебя смущают эти громкие слова, так это нам совсем ни к чему. Ты должен понять, что ангелов больше не существует и твой поступок человеку простителен. Опасность заключается в его сокрытии. Как только ты мне в нем признаешься, он превратится в ничто и мы вместе сможем над этим посмеяться.