Нарушенные клятвы (ЛП) - Фарнсуорт Ш. У. - Страница 3

— Кто ты? — У Кеннеди не так уж много фильтров, но сейчас их отсутствие усугубляется количеством водки, которое она выпила в общежитии.

— Я Ник, — говорит он в ответ на наглый вопрос Кеннеди.

— Кеннеди. — Она оглядывает его с ног до головы, на ее лице написано восхищение. Затем она переводит взгляд на меня, как будто пытается понять, что я делаю. Почему я не прошу уйти отсюда. — Давай, Лайла. Пошли.

Я должна быть благодарна ей. Кеннеди дает мне повод уйти, прежде чем у нас закончатся темы для разговоров или другая девушка подойдет к Нику.

Я бросаю на него взгляд.

— Было приятно…

— Останься.

Это все, что он говорит, всего одно слово. Не «пожалуйста». Не «я бы хотел, чтобы ты осталась». Это звучит как просьба, которую он вообще не привык просить. По какой-то причине я решаю не думать. А просто послушалась.

И вот настал тот самый момент.

В тот момент вся моя жизнь изменилась.

ДЕВЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ГЛАВА 2

ЛАЙЛА

Сразу после ранения всегда есть секунда, когда боли еще нет. Пока не сработали рефлексы и не началась паника. Она занимает больше времени, чем время, за которое красная струйка достигает поверхности кожи. Но медленнее, чем кровь становится пунцовой, покидая тело и вступая в реакцию с кислородом.

— Лайла? Лайла!

Я поворачиваюсь и вижу, как Майкл входит в кухню. Его тон меняется с вопросительного на панический, как только он замечает алые капли, которые, как я вижу, набухают и начинают стекать по моей руке.

Я вижу это.

Но я этого не чувствую.

Пока нет.

Майкл превращается в размытое пятно рядом со мной, подталкивая меня к раковине. Хватает белое полотенце с подставки для посуды и прижимает его к моей ладони, чтобы остановить кровотечение.

— Что произошло?

Я часто задаю себе этот вопрос, обычно поздно ночью, глядя на потрескавшуюся штукатурку на потолке моей спальни, и у меня никогда нет достойного ответа. Это просто слова, которые вертятся у меня в голове.

Жизненный выбор — это не то, что интересует Майкла. Он спрашивает, почему у меня идет кровь.

Хватка Майкла сжимается вокруг моей ладони, прижимая вату вплотную к порезу. Я вздрагиваю от сильного давления. Его тревога и напряжение стирают оцепенение, которым я наслаждалась. Шок и адреналин проходят.

Я осознаю все это — боль, металлический привкус в воздухе, головокружение.

— Нож соскользнул. Все не так уж плохо.

— Не так уж плохо? — На лице Майкла сомнение, голос встревоженный и недоверчивый. — Здесь повсюду кровь!

Я убираю полотенце и открываю кран, позволяя прохладной воде течь по моей руке. Воду растекается по руке, приобретая розоватый оттенок.

Вода продолжает течь, приобретая красный оттенок.

— Я отвезу тебя в больницу, — заявляет Майкл, бросаясь, как я полагаю, за ключами.

Я не спорю, зная, что еще одно «не так уж плохо» будет встречено такой же неверующей реакцией.

Майкл — юрист. Мы познакомились, когда я устроилась секретарем в юридическую фирму, где работает он.

И я знала задолго до того, как мы начали встречаться пару месяцев назад, что он любит в своей жизни черное и белое. Никаких оттенков серого. Никакого малинового. Вот почему я была так шокирована, когда он пригласил меня на свидание.

Я бы хотела, чтобы моя жизнь была ясной.

И, может быть, так оно и есть, со стороны. Может быть, это то, что увидел Майкл.

Я сосредотачиваюсь на своей руке, внимательно вглядываясь в порез. Он неглубокий. Поток крови начинает замедляться и сворачиваться, естественная тяга моего организма к выживанию дает о себе знать.

Я испытываю облегчение.

Слишком часто выживание ощущалось как рефлекс, которого мне, возможно, не хватает.

***

Десятиминутная поездка до больницы наполнена нервной болтовней Майкла и рождественскими песнями. Сейчас январь, слишком поздно для праздничной музыки. Я не утруждаю себя расспросами о выборе музыки, просто смотрю в окно и молюсь, чтобы с меня не капала кровь на кожаное сиденье.

Обычно я нахожу оптимизм Майкла и его склонность к болтовне милыми. Прямо сейчас я бы хотела, чтобы он просто молчал.

Моя рука начинает пульсировать.

Мое сердце бешено колотится от остатков адреналина. Или, может быть, оно пытается разогнать кровь, которую я не потеряла.

Я закрываю глаза и откидываюсь на подголовник «Мерседеса» Майкла.

На минуту это помогает — пока я не слышу, как Майкл снова зовет меня по имени. Я открываю глаза и вижу его взволнованное выражение лица.

— Ты потеряла сознание?

Я улыбаюсь, пытаясь успокоить его.

— Нет, я в порядке. Я просто устала.

Он бросает на меня еще один обеспокоенный взгляд, но продолжает ехать. Дважды объехав больничную парковку, он находит место поближе к главному входу.

Резкий свет флуоресцентных ламп и запах антисептика встречают нас внутри. Администратор устало улыбается мне и протягивает бланк для заполнения. Мы с Майклом занимаем места в углу зала ожидания, рядом с девочкой, которой на вид лет шесть или семь, и ее обеспокоенной матерью.

Маленькая девочка машет нам, когда мы садимся. Я машу ей в ответ здоровой рукой.

Майкл неловко улыбается маленькой девочке. Еще одна причина, по которой я не могла представить, что у него возникнет ко мне романтический интерес: он ценит свою карьеру больше, чем детей. Точку зрения, которую я разделяла, пока не увидела две полоски на пластиковой палочке в туалете студенческого центра.

После сорокаминутного ожидания медсестра вызывает меня по имени. Нас приводят обратно в отделение неотложной помощи, где царит суматоха, и мне приказывают присесть на кровать, стоящую вдоль дальней стены.

Медсестра говорит мне, что скоро кто-нибудь придет осмотреть мою руку, затем раздвигает занавеску, так что остальная часть палаты временно отгорожена.

— Ну, — я сажусь на кровать, — это не совсем та романтическая ночь, которую я себе представляла.

Майкл издает низкий смешок, потирая ладонью легкую щетину на подбородке. Кажется, теперь, когда медицинская помощь неизбежна, он расслабился.

— Главное, что с тобой все в порядке. Это все, что имеет значение.

— Я в порядке. В этом, — я обвожу здоровой рукой комнату, — не было никакой необходимости.

— Пусть об этом судит врач, Лайла.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь, чтобы Майкл знал, что на самом деле я не раздражена.

Его беспокойство приятно, даже если оно преувеличено. Большую часть моей жизни мне казалось, что никому нет дела.

Занавеска распахивается. Металлические кольца, удерживающие ее, визжат, когда их отдергивают в сторону.

— Здравствуйте. Я доктор Иванов. Как у вас дела, мисс… — Мужской голос замолкает, и я понимаю почему, когда оборачиваюсь.

— Алекс? — Я ахаю.

Алекс выглядит бесстрастным. Он всегда хорошо справлялся со своими эмоциями за то ограниченное время, которое я провела рядом с ним.

Как и…

Я останавливаю этот ход мыслей на полуслове. Но молчание Алекса говорит все, чего не говорит выражение его лица. Как и его глаза, которые замечают все, что касается моей внешности, и прищуриваются на руке, которую я завернула в окровавленное кухонное полотенце по дороге сюда.

— Лайла. — Наконец произносит он, делая шаг вперед и задергивая за собой занавеску со скрежетом.

Майкл переводит взгляд с меня на него, явно сбитый с толку.

— Ты знаешь этого парня, Лайла?

Мы еще не достигли той стадии в наших отношениях, когда узнаем друзей или семью друг друга. Сегодня вечером он вообще впервые был в моей квартире.

— Да. Мы, э-э, мы вместе учились в колледже. Я общалась с ним на первом курсе.

Пока он не исчез вместе с человеком, с которым, как я думала, проведу остаток своей жизни.

— О, правда? — Майкл выглядит слегка заинтригованным. — Ты учился в ЮПенн?

— Недолго, — отвечает Алекс, бросая взгляд на планшет. Вероятно, на анкету, которую я заполнила.