Бурбон и ложь (ЛП) - Уайлдер Виктория - Страница 38

Меня не волнует, что она капает водой на мои ботинки, и то, что мне приходится наклоняться к ней, когда я оборачиваю полотенце вокруг ее тела и закрепляю его. Она смотрит на меня из-под влажных ресниц, и я замечаю коричневые крапинки в радужной оболочке ее ярко-голубых глаз. Красиво.

— Насколько по-рыцарски ты себя вел только что, ковбой?

— Ты называла меня ковбоем, а не рыцарем. — Я подмигиваю ей. — Взглянул одним глазком. — Мой голос становится ниже, тише: — Невозможно было не сделать этого.

— Может, продолжим с того места, на котором остановились прошлой ночью?

Я почти стону от того, как эти слова устремляются прямо к моему члену. А потом ее голубые глаза заглядывают в мои, когда она облизывает нижнюю губу… Черт, как же я этого хочу. Но мне нужно от нее больше. Мне неприятно осознавать, что что-то не так — не только то, что произошло сегодня, но и то, что заставило ее приехать сюда с маршалом США посреди ночи. Пока я не узнаю причину ее появления, я не могу допустить повторения вчерашнего.

Я провожу рукой по шву джинсов, потому что если я не найду занятия своим рукам, то сорву с нее полотенце и меня уже ничто не остановит.

Она покусывает ноготь большого пальца, пытаясь сдержать улыбку, а затем двигается к креслам у кострища.

— Я тебя возбуждаю?

Господи, если бы она только знала. Я провожу рукой по шее и делаю несколько шагов от того места, где она опускается в кресло. Схватив два полена, я бросаю их в яму для костра, а затем приседаю, чтобы заполнить пространство под ними хворостом. Я смотрю на нее и на бутылку, которую она достает из своей сумки.

— Составишь компанию?

Она протягивает бутылку «Фокс 1945».

— Это год Гриза. — Мои пальцы скользят по ее пальцам слишком медленно, чтобы мы оба могли это игнорировать. Я думаю о том, чтобы переплести наши пальцы, усадить ее к себе на колени и слизать вкус этого бурбона с ее губ. Но я сопротивляюсь, хотя и с трудом.

— Что это значит, что это его год?

— Мы разливаем по бутылкам самую старую бочку, которая есть. Небольшой тираж — всего около сотни в год, когда происходит что-то важное. Появление на свет — одно из таких важных событий, а год Гриза — 1945-й.

Ее глаза расширяются, искрясь интересом. Насквозь мокрая, эта женщина такая чертовски соблазнительная. Пространство. Немного пространства в этот момент не помешает.

— Позволь мне взять очки и зажигалку.

Я отступаю к своей двери, все еще наблюдая за ней и вспоминая, куда она собиралась сегодня. Может быть, это как-то связано с тем, что она здесь.

— Гриз сказал, что ты ходила с ним в книжный клуб?

Ее поза меняется, она быстро поднимает голову к небу, и ее глаза наполняются слезами. Никогда еще мне не хотелось наорать на Гриз так, как сейчас, за то, что он бросил ее на растерзание волкам. Потому что я уверен, что именно это и произошло, когда услышал о нескольких женщинах, которые там присутствовали.

Я не иду за спичками и очками. Вместо этого я в несколько шагов оказываюсь перед ее креслом, опускаюсь на колени, чтобы поймать ее взгляд, и говорю:

— Что бы или кто бы не расстроил тебя, я готов поспорить, что они не стоят твоих слез.

Две слезинки скатываются из глаз, когда она опускает взгляд. Я не задумываюсь о том, что делаю, и почему мне это необходимо, но я утираю каждую из них подушечками больших пальцев.

— Или книга оказалась отстойной? — спрашиваю я шутливо.

Она смеется.

— Я не должна плакать из-за этого.

Я вытираю еще несколько слезинок, которые стекают по ее лицу.

— Просто эмоции захлестнули. Это случается с лучшими из нас.

Она снова смеется, и ее взгляд встречается с моим.

— Почему ты плачешь, сладкая?

Я беру бутылку из ее рук и делаю быстрый глоток. Честно говоря, мне нужно больше. Есть что-то в том, как первый глоток бурбона касается языка и горла. Но мне нужно, чтобы это напомнило мне, что это неразумно — подходить так близко, утешать ее.

— Ты расстроилась, что я прервал твою вечеринку топлесс в поилке для лошадей?

Она смеется.

— Голую вечеринку. Не топлесс.

Я провожу рукой по лицу и шепчу:

— Черт.

Когда я снова поднимаю взгляд, ее глаза задерживаются на моих губах, а затем возвращаются наверх. Да, я могу потеряться в этой женщине. Так потеряться, что потом не смогу найти пути назад. Этот поцелуй был чертовски хорош, но я могу оставить его в прошлом. Я могу взять себя в руки и изо всех сил стараться не желать большего.

Было бы неплохо сменить тему.

— Что еще, кроме фабрики PEZ?

Она улыбается мне и откидывается назад, на ее лице появляется вопросительное выражение.

— Когда я думаю о своих любимых вещах, мне всегда становится легче.

Плотнее завернувшись в полотенце, она поднимает голову к небу.

— «Zoltar».

— Автомат предсказаний?

Она отрицательно качает головой.

— Не предсказаний. Будущего. Например, когда Том Хэнкс пожелал стать взрослым, а на следующий день превратился в тридцатилетнего.

Что ж, теперь мне любопытно.

— И что тебе напророчили в будущем?

Она снова смотрит на мои губы, словно хочет заставить меня чувствовать себя неловко или представлять то, что я никак не могу забыть.

— Неважно. У меня его больше нет. — В ее улыбке сквозит грусть. — И если ты потерял карточку, это в любом случае не произойдет.

Я пожимаю плечами.

— Все равно любопытно.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — шепчет она.

Я киваю и отпиваю еще, прежде чем снова посмотреть на нее.

— Как ты думаешь, если сделать что-то хорошее, можно ли так стереть плохое?

Мои колени ноют от желания подняться из этого скрюченного положения, но я не могу. Не тогда, когда она спрашивает меня о таких вещах. Я молча улыбаюсь и сажусь на землю перед ней.

Она подносит к моему рту красную лакричную конфету. Я открываю его и откусываю от жевательной вишневой палочки.

— Я думаю, что мир устроен не так. Вещи можно разделить на черное и белое. На правильное или неправильное. А вот причины, по которым они делаются, — почему — вот что может быть серым.

Я опираюсь предплечьями на согнутые колени и наблюдаю, как она кивает в ответ на мои слова.

— Что плохого ты могла сделать? — Несколько недель назад я мог предположить практически что угодно, но время, проведенного с ней, заставляет меня чувствовать, что это я могу сделать что-то плохое любому, кто мог причинить ей боль.

— То, что люди обычно ненавидят. — Она тянет руку за бутылкой. Я передаю ее обратно, прекрасно осознавая, как при этом ее пальцы снова касаются моих. Ее язык высовывается и проводит по горлышку, когда она прижимает бутылку к губам.

Я невольно сглатываю в ответ. Одно это небольшое движение бьет меня прямо в живот, а затем спускается к паху. Вместо того чтобы заполнить наступившую тишину, я даю ей возможность успокоиться и сказать мне все, что ей нужно, чтобы почувствовать себя лучше. Я жажду услышать от нее хоть что-то похожее на правду.

— Я влюбилась в Филиппа, когда мне было шестнадцать. Он был моим первым… всем. Я была блаженно наивна, думая, что просто проживу с ним жизнь. Даже когда его семья переехала, я продолжала писать ему. Из-за этого у меня никого не было в колледже, а потом я потеряла отца.

Она снова поднимает взгляд, ее глаза наполняются слезами. Она смахивает их и опускает взгляд на свою руку, которую я только что накрыл своей.

— Продолжай, я слушаю.

Она нахмуривает брови, как будто переживает все прямо сейчас, рассказывая мне об этом.

— Мы потеряли связь. Я стала жить дальше. В основном. Я переехала в город и начала работать в компании по организации мероприятий, клиенты которой сильно отличались от тех людей, среди которых я выросла. В итоге я действительно преуспела в этом. Клиенты хотели, чтобы я организовывала их мероприятия и свадьбы. Я сделала себе имя. — Она прочищает горло. — В Колорадо.

Лгунья. Она никогда не была в Колорадо. Но все остальное, что она говорит, кажется слишком искренним, чтобы не быть правдой.