Трава – его изголовье - Герн Лайан - Страница 39

– Такео? – спросил он. – Ты настоящий? Передо мной не дух?

– Вполне настоящий, если получил такую затрещину, – ответил я, вставая и потирая ушибленное плечо.

Убедившись, что ничего не сломано, я сунул руку под одежду и нащупал нож. Так спокойней.

– Прости, – сказал он. – Я бы никогда не ударил тебя. Просто ко мне часто приходит призрак в твоем образе. – Макото собрался протянуть руку, чтобы потрогать меня, однако передумал. – Не верю своим глазам! Каким ветром тебя занесло сюда в столь поздний час?

– Я иду в Тераяму. Мне дважды предлагали там укрытие. Теперь я вынужден принять это предложение, до весны.

– Неужели это и правда ты? – повторил он. – Ты промок насквозь. Наверное, совсем закоченел? – Он оглядел крошечную хижину. – Не знаю, как тебе помочь. – Повернувшись к лежанке, Макото натолкнулся на палку, поднял ее и прислонил к стене. Затем достал пеньковое одеяло. – Снимай одежду. Мы ее высушим. Закутайся в покрывало.

– Я не могу задерживаться, – ответил я. – Посижу немного у огня и пойду.

– Сегодня тебе до Тераямы не добраться. Через час стемнеет, а туда пять часов пути. Ночуй здесь, завтра спустимся вместе.

– К тому времени буря заметет дорогу, – возразил я. – Я хочу оказаться внутри заваленного снегом храма, а не снаружи.

– Это же первый снег, – успокоил он. – В горах валит сильно, а на склоне не более чем дождь с крупой. – Он улыбнулся и процитировал старое стихотворение: – «Когда ночами льют дожди и воет ветер…» К сожалению, я так же беден, как тот поэт и его семья!

Именно это стихотворение учил меня писать Ихиро, а теперь оно с пронзительной ясностью напомнило об учителе. Меня охватила дрожь. Без движения я действительно замерзал. Пришлось стаскивать с себя промокшую одежду. Макото растянул платье над жаровней, добавил дров и раздул угли.

– Похоже на кровь, – сказал он. – Ты ранен?

– Нет, но кто-то пытался убить меня на границе.

– Так значит, это не твоя кровь?

Я кивнул, не зная, стоит ли вдаваться в подробности, ради его же безопасности, да и своей.

– Тебя преследуют? – спросил он.

– То преследуют, то поджидают в засаде. И так будет всю жизнь.

– Расскажи почему. – Макото зажег от костра свечу и поднес огонек к фитилю масляной лампы. Та затрещала и неохотно загорелась. – Тут не так уж много масла, – извинился он и закрыл внешние ставни.

Наступила ночь.

– Тебе можно доверять? – спросил я. Макото рассмеялся в ответ:

– Я не имею представления, что произошло со времени нашей последней встречи и что теперь привело тебя сюда. А ты ничего не знаешь обо мне, иначе бы не задавал таких вопросов. Потом все узнаешь. А пока можешь мне доверять. Если не на кого больше надеяться, положись на меня.

Макото переполняли чувства. Он отвернулся:

– Я разогрею суп. Извини, у меня нет ни чая, ни вина.

Я вспомнил, как он утешал меня в глубочайшем горе после смерти Шигеру. Макото успокаивал меня, когда я мучался от угрызений совести, поддерживал в скорби, пока она не сменилась вожделением, скрасившим мое существование.

– Я не могу оставаться в Племени, – сказал я. – Я совершил побег, и они будут преследовать меня, пока не расквитаются.

Макото достал из угла горшочек, осторожно поставил его на угли и приготовился внимательно слушать.

– Мне поручили найти секретные записи Шигеру, касающиеся деятельности Племени, – объяснил я. – Послали меня в Хаги. Я должен был убить Ихиро, моего учителя, и выкрасть свитки. Конечно же, рукописей там не оказалось.

Макото улыбнулся, но ничего не сказал.

– Это одна из причин моей поездки в Тераяму. Документы находятся там. Ты ведь знал о них?

– Мы собирались показать тебе свитки, но ты принял решение уйти с Племенем, – ответил он. – Наш долг перед господином Шигеру не позволяет идти на риск. Он доверил нам записи, потому что знал, что наш храм – один из немногих в Трех Странах, куда не внедрились люди Племени.

Макото налил суп в чашу и протянул ее мне:

– У меня только одна чаша. Я не ждал гостей. Тем более тебя!

– Что ты сам-то здесь делаешь? – спросил я. – Ты же не собираешься зимовать в этой дыре?

Я не стал добавлять, что у него нет шансов выжить в горах. Впрочем, возможно, он и не хотел жить. Я отхлебнул супа. Варево оказалось горячим и соленым, больше на вкус ничего не скажешь. Видимо, это единственная пища Макото. Что стало с энергичным молодым человеком, которого я некогда встретил в Тераяме? Какое горе привело его к такой отрешенности, почти к отчаянию?

Я укутался в одеяло и придвинулся к огню. Как всегда, я не переставал прислушиваться. Ветер усилился и свистел сквозь соломенную крышу. Иногда от порыва колыхался огонь в лампе, отбрасывая на стену огромные тени. Мягкое дыхание падающего снега сменилось слякотным шумом.

С закрытыми дверями в лачуге становилось теплей. От моей одежды повалил пар. Я выпил все, что было в чаше, и вернул посуду Макото. Он наполнил чашу снова, сделал глоток и поставил на пол.

– Зима или остаток моей жизни, кто знает, чему раньше придет конец, – произнес он, взглянул на меня и опустил глаза. – Мне трудно говорить, Такео, поскольку многое касается и тебя. Но если Просветленный позволил нам встретиться, то я попытаюсь. Твое присутствие в корне все меняет. Я уже сказал, что твой образ постоянно является мне, приходит во сне. Я пытался побороть наваждение.

Макото усмехнулся:

– С самого детства я стараюсь отрешиться от мира ощущений. Моим единственным желанием было просветление. Я жаждал одиночества. Не стану утверждать, что никогда не испытывал привязанности – ты сам знаешь, как бывает, когда мужчины живут среди женщин. Тераяма не исключение. Но я никогда не влюблялся. Меня никто не мучил… кроме тебя. – На губах Макото вновь появилась улыбка. – Не буду объяснять причин. Это не важно, и в любом случае, я сам не уверен, даже сейчас. После смерти Шигеру ты с ума сходил от горя. Меня так растрогало твое страдание. Я хотел утешить тебя.

– Ты меня и утешил, – подтвердил я тихо.

– Для меня это было больше чем утешение! Я не понимал значения происходящего. Мне нравилось переживать, я благословлял страдания и ненавидел себя. Все мои духовные стремления превратились в пустое притворство. Я пошел к настоятелю и сказал, что должен покинуть храм и вернуться в мир. Он предложил мне уединиться и обдумать свое решение. На западе у меня есть друг детства – Мамору, который умолял меня приехать в гости. Ты знаешь, я немного играю на флейте. Меня пригласили присоединиться к театральной труппе, которая ставила драму «Ацумори».

Он замолк. Ветер стучал в стены дождем со снегом. Лампа почти потухла. Я не догадывался, что дальше скажет Макото, но мое сердце билось неспокойно, а в горле пересохло. Я боялся услышать горькую правду.

– Мой друг живет в доме господина Фудзивары, – продолжил Макото.

Я покачал головой: никогда о таком не слышал.

– Этот титулованный вельможа выслан из столицы. Его земли лежат рядом с Ширакавой.

От одного звучания этого имени я ощутил боль, словно меня ударили в живот.

– Ты видел госпожу Ширакаву?

Он кивнул.

– Мне сказали, что она умирает.

Мое сердце готово было вырваться из груди.

– Она перенесла тяжелую болезнь, но выздоровела. Ей спас жизнь доктор господина Фудзивары.

– Она жива? – Тусклая лампа словно разгорелась, наполнив лачугу светом. – Каэдэ жива?

Макото всмотрелся мне в лицо, и его глаза наполнились болью.

– Да, и я искренне благодарен за это судьбе. Иначе вся вина за ее смерть легла бы на меня.

Я нахмурился, пытаясь разгадать смысл его слов.

– Что случилось?

– В доме господина Фудзивары ее называли госпожой Отори. Там все считали, что господин Шигеру тайно женился на ней в Тераяме, когда приезжал на могилу брата, в тот день, когда мы с тобой познакомились. Я не ожидал увидеть Каэдэ у господина Фудзивары, мне никто не сказал о браке. Я был просто застигнут врасплох. Я подумал, что на ней женился ты и находишься где-то поблизости. Пришлось болтать, что попало. Я не только осознал силу и природу наваждения, от которого якобы освободился, но и вмиг раскрыл обман в присутствии ее отца.