"Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ) - Федотов Антон Сергеевич - Страница 1162

Ну что, здесь все — даже монтировать ничего не надо, справился идеально — можно идти на прессуху, сидеть на концерте и со спокойной душой ехать туда, где хорошо, спокойно и привычно — на Родину.

Стоя в коридоре вагона с улыбкой смотрел на проносящееся за окном заснеженное (успел выпасть, пока нас не было) Подмосковье, ощущая на душе покой (это уже давненько, с тех пор как границу СССР пересекли), а под ногами — Родину. Вот последнее чувство мне с каждым проведенным здесь днем нравится все больше и больше. Но есть и проблема, которую успели обсудить с Виталиной еще в ночь несколько ускоренного отбытия из Берлина — не захотел я в нашем посольстве ночевать, меня там теперь куча народа ненавидит. Не рыпнулись бы, само собой, но береженого бог бережет.

— Ты молодец, Сережа, план на поездку выполнил и перевыполнил, — похвалила меня девушка, когда поезд начал набирать ход.

— И это — огромная проблема, потому что прецедент, — вздохнул я. — Ткачёва «за бугор» слать можно, и он там как минимум не опозорится, а как максимум — поможет поймать военного преступника, а значит следующие «загранки» — всего лишь вопрос времени. А я не хочу. А надо. Лучше бы я публично обоссал Бранденбургские ворота!

— Жалей теперь до конца жизни! — рассмеялась Виталина.

— С другой стороны, из-за посольства мне по возвращении неминуемо придется идти на непростой разговор с товарищем Громыко, — продолжил я. — Как минимум — объясняться, как максимум — огребать по ушам.

С третьей стороны — пофигу, так-то чего за бугор не ездить, когда все спецслужбы на мою безопасность пашут?

Прибыли на Белорусский вокзал, покинули поезд, и я натурально офигел — площадь перед ним была забита народом. И каким народом — моей будущей опорой в виде школьников и студенчества. Мордахи красные — холодно же уже, а ждут они, походу, долго.

— Во вчерашнем «Времени» сказали во сколько ты приедешь, — пояснил встретивший нас на вокзале дядя Петя.

— Класс! — с совершенно искренней улыбкой одобрил я, и мы вышли к народу.

Как много шума! Но этот шум мне по душе — рады меня ребята видеть!

Забрался на ожидающую нас «Таблетку», милицейский капитан вручил мне мегафон.

— Здравствуйте, товарищи!

Переждал почти физически плотную волну ответных приветствий.

— Писатель и композитор Ткачев вернулся домой и готов работать дальше! — отчитался я.

Аплодисменты, свист.

— Вернулся не с пустыми руками, а со свежими анекдотами!

Народ оживился и затих.

Толкнув пяток на тему «русского, американца и немца», феерично закончил:

— А вы знали, что европейские страны и США готовят законопроект по отзыву своих граждан из Советских анекдотов?

Предупредив спутников, под греющий душу гогот толпы отдал мегафон капитану, спустился с машины и пошел в народ — жать руки, расписываться и немножко качаться на руках. Ну а как тут уйдешь?

После встречи съездили в больницу, маме показаться — вернулся, жив, здоров, орел! — и отправились в Министерство Иностранных дел — вызвали на ковер, как и предполагалось.

Что мы знаем об Андрее Андреевиче Громыко? Много, и в основном, если разобраться, хорошее. Из минусов — голосование за ввод Советского контингента в Афганистан. Последнего уже не будет — предупрежден, значит вооружен, да и я не дам так обосраться, а значит — министр Иностранных дел у нас хороший, годный, и лет ему всего шестьдесят, значит еще лет пять-десять просидит. Деда Юра уже пообещал мне немного помочь, в восьмидесятом году забрав с собой на почетную пенсию всех этих уважаемых, но неминуемо деградирующих банально от старости людей. «А не пора ли нам отдохнуть и дать дорогу молодым, товарищи? Как не хотите? Я чтоли хочу? А придется!».

Проигрывая эту сценку в голове, потерял контроль над физиономией (несовершенен человек), и в кабинет министра иностранных дел вошел с веселой улыбкой.

Громыко, не будь дурак, тут же ее отзеркалил, встав на ноги, чтобы пожать руки мне и Виталине. Кабинет — прямо бохатый, что, само собой, оправдывается частым присутствием здесь разного рода зарубежных гостей. Да и нет цели превратить госструктуры в демонстративных нищебродов, есть цель «небожителям» от земли не давать отрываться.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, — продублировал рукопожатие голосом и выложил на столь МИДовскую ксиву. — Согласно вашему поручению, инспекцию провел, выявив критически важную проблему.

— А нам теперь кадры перетасовывай, — вполне благодушно укорил он меня, убирая корочку в стол.

Выдается только в командировки потому что, толку мне с нее внутри СССР?

— Сработал грубо, я бы даже сказал — топорно, — начал я посыпать голову пеплом. — Но иначе пришлось бы проторчать в ГДР не меньше месяца, масштабируя методы уважаемого Антона Семеновича Макаренко на школу для посольских детей, ломая привитую нерадивыми родителями парадигму поведения, обнуляя авторитет последних и связывая детей «простолюдинов», — изобразил пальцами кавычки. — С детьми переродившихся упырей совместными активностями. Дети не виноваты — виноваты родители, и я прекрасно отдаю себе в этом отчет, Андрей Андреевич, поэтому взял на себя смелость за время пути набросать черновик методического пособия для работающих при посольских школах педагогов. Понимаю, как это выглядит со стороны — ребенок учит воспитывать детей, это же просто уморительно! Уверен, что в немалой части посольств между детьми, так сказать, «элитными» и обычными подобных печальных эксцессов не происходит, но даже десяток запущенных ребят — это страшный удар по нам всем. Мы уже получили оторванное от земли, выращенное за границей презирающих «быдло» поколение людей, и, если ничего не делать, дальше будет только хуже — проводя большую часть жизни за границей, человек от Родины неминуемо отдаляется. Ничего не поделаешь, физиология, но проблема глубже, чем кажется — каждое следующее поколение вырасших за рубежом детей связи с народом будет иметь все меньше и меньше, зато будет обрастать связями — как с коллегами, так и с аборигенами на местах. В итоге мы получим без пяти минут обособленную структуру — сиречь, основанную на профессиональной деятельности диаспору. Чьи интересы они будут обслуживать, если в их глазах за Занавесом — цветущий сад, а у нас здесь колхоз и «проклятый совок»?

Покерфейс каждый держит по своему, и каменную рожу изображать для этого не обязательно. Конкретно Громыко действует от обратного, придавая лицу утрированно-живую мимику — в ходе моего монолога он двигал бровями, жевал губами и удрученно вздыхал.

— Петр Алексеевич — человечище не чета мне, ребенку сытого века, и за его плечами — непредставимый для меня жизненный опыт, но он проблемы не видит — напротив, он считает, цитирую: «Эти дети с детства вращаются в дипломатических кругах, знают внутреннюю кухню и умеют вести себя в обществе. Лишая их шанса поступить в МГИМО, ты лишаешь Советский Союз ценного кадрового ресурса!». Вы вполне можете обвинить меня в биполярном мышлении и юношеском максимализме, но разве я ошибаюсь в восприятии слов нашего посла в качестве оправдания построения даже не классового, а кастового общества? Наши предки не для того сносили зарвавшуюся погань, считающую себя лучше других по праву рождения, чтобы мы теперь восстанавливали Имперские рудименты! — и набыченный взгляд.

Громыко подержал паузу — манипулятор х*ев! — и ответил:

— Петр Алексеевич с завтрашнего дня отправится на пенсию. Ты прав, Сергей, работу с кадрами он запустил. Перерожденцев нам в ведомстве не нужно, потому что «неважных» направлений у нас нет — даже места, где, как ты любишь говорить, «нет ничего кроме песка и верблюжьей колючки» для нас важны.

— Потому что могут голосовать в ООН так, как будет лучше для победы мирового социализма? — поинтересовался я.

Громыко с отеческой улыбкой погрозил мне пальцем и перевел тему:

— Давай свои рекомендации — ты уже не раз на деле доказывал свою преданность нашей идее и полезность. Мы с товарищами из Министерства образования их обсудим, и, если сочтем твои предложения разумными, начнем применять на практике.