Счастливчик (СИ) - Леблан Рене - Страница 3

— Это опять было то чудище, с большой глоткой, — прижимаясь к Николетт, бормотал Окассен.

Родители знали о странных страхах Окассена. Мадам Бланка даже приглашала аббата освятить спальню сына, но это не помогло. Редкую ночь он засыпал без слёз и жалоб. Самое странное, что в раннем детстве такого не случалось, а началось пару лет назад. Невестка мадам Бланки, жена её брата Ролана, говорила о порче. А шевалье де Витри полагал, что никакой порчи нет, просто ломка возраста. Само пройдёт! Родители знали, что Окассен прячется от чудовищ в постели Николетт. Это нехорошо, конечно. Но пока у Николетт не началось «проклятие Евы», она считается ребёнком. Тем более, что Окассен и Николетт с колыбели и до семи лет спали вместе.

— Помнишь, я тебе рассказывал? — бормотал Окассен. — У этого чудища нет ни глаз, ни носа, ни ушей, только огромный рот, и оно хочет меня сожрать! А как оно воет!

— Тихо, тихо, — ласково говорила Николетт. — Чудище уже ушло. Спи, братец, я с тобой.

Она гладила его по волосам, пока он не успокоился. Обнявшись, дети заснули.

Глава 2 Кузен Себастьен

Уже пробилась первая весенняя травка, и скот выпустили из хлевов на луга. Дни стояли солнечные, и дети пользовались милостью божьей — целые дни проводили под открытым небом. Какая это была радость после зимы, проведённой в сыром полутёмном доме!

У Николетт было множество друзей и подружек среди деревенских детей. Она была добрая и ласковая, и никогда не заносилась перед крестьянскими ребятишками тем, что живёт в имении и считается воспитанницей господ. У Окассена, наоборот, друзей в деревне почти не было. Он просто ходил следом за молочной сестрой и присоединялся к её компаниям. С одной стороны, детям это нравилось — Окассен умел выдумывать всякие забавные проказы, с ним было интересно. Но и небезопасно — в любой момент на него мог накатить приступ ярости, и он развязывал драку. А давать сдачи господскому сыну не решался никто, кроме Николетт.

Сегодня дети играли на пастбище. Окассен и подпасок Дени поймали в траве змею.

— Зачем она вам? Пакость какая! — сказала Николетт, глядя, как извивается змея, прижатая двумя палками.

— А мы её поджарим. Говорят, они вкусные, — ответил Окассен.

Он стал искать подходящий камень, чтобы размозжить змее голову.

— Опусти змею, Дени, — сказала Урсула, девочка лет тринадцати, сидевшая на траве рядом с Николетт.

Урсула была внебрачной дочкой крестьянки. Говорили, что мать нагуляла её от проезжего торговца, то ли еврея, то ли итальянца. Потому и внешность у девочки была нетипичная для здешних мест — смуглая кожа, чёрные вьющиеся волосы, тёмно-карие глаза. Местные женщины недолюбливали Урсулу, верили, что она способна сглазить. Но Николетт общалась с ней, сколько себя помнила, и считала её хорошей подругой.

— Нехорошо убивать живых тварей по весне, — добавила Урсула. — Ведь они все плодятся в эту пору. Тем более, змея не ядовитая, это уж.

Дени отпустил ужа. Увидев это, Окассен пришёл в ярость и найденным камнем запустил в Урсулу. Хорошо, что попал в плечо, а не в голову. Урсула не заплакала, но вся сжалась от боли и с отчаянной злобой посмотрела на Окассена.

— Ты что, сдурел, братец? — закричала Николетт, обняв подругу. — Ты мог руку ей сломать или даже убить. Из-за поганой змеи!

— Подумаешь, — усмехнувшись, сказал Окассен. — Какая-то деревенская девчонка, да ещё приблудная!

Урсула вывернулась из рук Николетт и быстро пошла к селу, держась за плечо. Шагов через десять обернулась, снова посмотрела на Окассена своими злобными чёрными глазами и что-то прошептала.

— Свят-свят, —пробормотал Дени. — Ещё заколдует, жидовское отродье!

Николетт сидела надутая, не глядя на молочного брата. Опять он испортил всё веселье! Окассен молча смотрел вслед Урсуле, и на лице у него было странное выражение — то ли испуганное, то ли упрямое. Чтобы помирить их, Дени рассказал историю, которую слышал от сельских кумушек. Однажды проезжающий всадник обрызгал Урсулу водой из лужи. Она сказала ему: «Чтоб тебя перевернуло!». И всадник, действительно, свалился с лошади и подвернул ногу.

— Просто совпадение, — сказал Окассен.

— Да, — согласилась Николетт. — Урсула добрая, я её хорошо знаю. Она никому не станет вредить.

Этот разговор примирил детей, и они затеяли игру в салки. Первыми убегали мальчики, а Николетт их ловила. Бегала она быстро, поэтому почти сразу осалила Дени. А за Окассеном пришлось погоняться. Он не уступал молочной сестре в быстроте, но сам подвёл себя тем, что на бегу оборачивался и строил Николетт рожи. Ни краю дороги она изловчилась шлёпнуть его по спине, а потом прыгнула сзади и повалила на траву.

— Вот я тебя защекочу до смерти! — смеясь, крикнула она и принялась щекотать Окассена. Он весь извивался, нервно смеясь, а Николетт оседлала его и ударила щиколотками в бока.

— Давай, скачи, моя лошадка!

— Эй, смотри-ка! — крикнул Окассен, показывая на дорогу. — Кто-то едет!

В клубах пыли скакали трое всадников. Вороные кони, яркие плащи, незнакомые лица.

— Кузен Себастьен! — радостно вскричал Окассен, вскакивая на ноги.

Он ждал кузена с того дня, как пришло письмо из Венгрии. То и дело выбегал за ворота, а во время прогулок бежал к дороге, едва слышал топот копыт. Сейчас мечта Окассена, кажется, сбылась. Первым из всадников был юноша, совсем молоденький и одетый явно не по-здешнему, а с ним двое слуг.

— Стойте, стойте! — закричал Окассен и помчался навстречу приезжим.

Николетт и Дени бежали за ним. Первый всадник осадил коня и спрыгнул на землю. Он был такой красивый и удивительный, что Николетт прижала руки ко рту.

Ему было лет четырнадцать, и он был выше Окассена на полголовы. Глаз радовался при виде его стройной гибкой фигурки. Очень тёмные, почти чёрные волосы густыми завитками спадали из-под чудной малиновой шапочки с фазаньим пером. Брови были, как две полоски дорогого меха, глаза — тёмно-карие, бархатные. Николетт изумлённо рассматривала его диковинный наряд — алый кафтан, расшитый золотым шнуром, сапожки на каблуках, синий плащ на красной подкладке. Вместо обычного меча на боку у юноши висела кривая сабля.

— Вы — Себастьен де Суэз, наш кузен, не так ли? — быстро заговорил её молочный брат. — Я — Окассен, сын вашей тётушки. Идёмте в усадьбу. Мы вас так ждали!

— Я очень рад, — с улыбкой ответил юноша. — Отец передал вам письмо и подарки.

Он говорил с заметным, но удивительно приятным акцентом. И выражение лица у него было на редкость дружелюбное, мгновенно располагающее к себе.

«Какой милый мальчик!» — подумала Николетт, и тотчас покраснела, как будто приезжий мог услышать её мысли.

— Наша усадьба — вон за тем каштаном, — взволнованно продолжал Окассен. — У вас очень красивый конь! Давай лучше сразу на ты, хорошо? Ведь мы братья. А у меня ещё нет коня. Отец обещал купить мне его через два года.

Себастьен обернулся к своим слугам и, назвав их чудными именами «Лайош» и «Миклош», отдал им приказ на странно звучащем языке.

— О! Забавно! — засмеявшись, сказал Окассен.

— Красиво, — добавила Николетт. — Научите меня говорить по-вашему, Бастьен!

Себастьен обернулся к ней с улыбкой, которая, кажется, исходила из самого сердца.

— Бастьен, вы сказали, демуазель? Мне нравится это имя. Дома меня звали Шебештен, по-венгерски. Имя Себастьен мне непривычно, так пусть лучше будет Бастьен. А вас как зовут, демуазель?

— Какая она демуазель, — с усмешкой сказал Окассен. — Это моя молочная сестра, она дочь служанки. Её зовут Николетт.

— Надо же, — воскликнул Себастьен, опять с чарующей улыбкой, —Окассен и Николетт! Как из романа.

Ни мальчик, ни девочка не читали знаменитого рыцарского романа, хотя часто слышали о нём из-за своих необычных имён.

Все вместе они направились к дому.

Подарки, привезённые Себастьеном, привели семью де Витри в полнейшее изумление. Шевалье получил полную сбрую с золотыми чеканными украшениями, а жена его — бархатную шубу, отделанную куницей. Окассену предназначался меч в ножнах из дамасской стали, ценившейся на вес золота. И множество редкостных лакомств привёз Себастьен — сушёные финики, и удивительное копчёное сало, присыпанное красным перцем, и вина в запылённых бутылках, и колбасу, благоухавшую так, что у всех слюнки потекли.