"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 513

Огняна-Мария и правда держалась позади него, шагах в семи-восьми, и так выехала к реке. Она была неплохой всадницей, а к тому же крепкой женщиной, и уверенно правила лошадью, изо всех сил стремясь догнать Бояна с ребенком. Пожалуй, сильный мужчина скорее уберег бы чадо, но разве она могла сейчас рассуждать? Как мысли Бояна стремились к Богу, так ее – к ребенку; казалось, стоит ей самой взять Голубка на руки, как он будет в безопасности… хоть на миг… а потом…

Вокруг лошадиных ног кружилась мутная вода. Вдруг лошадь дернулась: в круп ее вонзилась стрела, и тут же передняя ее нога попала в яму. Оглушенная ржанием, шумом воды и грохотом сражения, Огняна-Мария рухнула в поток. К счастью, при падении она успела отпрянуть, и лошадь ее не придавила. А теперь течение волокло ее прочь и тем спасало от удара копытом – лошадь ее билась, полузахлебнувшись и страдая от раны.

Так же билась и сама Огняна-Мария, пытаясь если не встать, то хотя бы высунуть голову над водой. По ушам ударил шум: к ней приближался другой конь. И не успела она подумать, спасение к ней идет или новая опасность, как чьи-то руки подхватили ее и выдернули из потока.

Повой сорвало с ее головы и унесло; мокрые волосы растрепались и облепили лицо. Мотая головой, Огняна-Мария жадно ловила воздух ртом, кашляла, но не могла открыть глаза: ее положили перед седлом, и теперь вода с мокрой одежды текла по лицу.

Однако даже через влажный запах реки пробивался запах коня и всадника: чуждый запах человека, живущего совсем иной жизнью. Дым, бараний жир, мокрая шерсть… «Печенег, – мельком отметила она, но тут же вновь подумала о ребенке: – Где Голубок?»

Сейчас ей казалось не так важно даже то, что ее выловил из реки не свой, а чужой, как то, что она уже очень, очень давно – пока ее тащило рекой – не видела Бояна и Голубка.

Проморгавшись наконец, Огняна-Мария открыла глаза. Внизу мелькал мокрый песок, усеянный сухими листьями и всяким речным сором, – она уже была на берегу. Кажется, на том самом берегу, который болгары пытались покинуть. Всадник мчался прочь от реки.

– Тэнгри! Коркут! – звенели вокруг ликующие крики егетов…

От брода Боян уехал с ребенком в Ликостому. Назад, в русский стан, послал гонца – когда все было кончено и печенеги ушли. Тела своих погибших и снаряжение с убитых лошадей степняки забрали – и ограбили трупы болгар. После их ухода истоптанный берег был покрыт мертвыми телами людей и животных, несколько их виднелось и в воде у обоих берегов. Кроме Бояна, живыми за брод прорвалось с десяток его юнаков. Царевич остался без дружины и был совершенно раздавлен – лишь отчаянный плач ребенка заставил его опомниться. Дитя он сохранил. Пожалуй, нужно было поблагодарить за это Бога. Младенец попадет в храм и получит крещение, о чем он и молился. Но Огняна-Мария исчезла.

И только теперь, сидя в седле среди трупов на изгаженной земле и с мокрым ребенком на руках, Боян сообразил: не ребенок был целью Ильбуги…

Мертвая лошадь Огняны-Марии так и лежала посреди потока. Один из оставшихся при царевиче юнаков якобы видел, как печенег вытащил женщину из воды и увез назад, на северный берег. Иначе пришлось бы думать, что она утонула.

Этого отрока Боян и послал гонцом к Ингвару. Сам он стремился поскорее добраться до Ликостомы, чтобы ребенок наконец очутился в безопасности. Ведь как знать, только ли это нападение задумали степняки? Что, если этот удар лишь первый в целой войне? Ведь не мог же Ильбуга думать, что Ингвар и Петр просто так спустят похищение жены первого и родственницы второго?

В русском стане к тому времени уже знали: печенеги снялись и уходят. Долина, где они стояли, совсем недавно была почти похожа на город – усеянная круглыми юртами серого и белого войлока, источающая дымы костров, запах вареного мяса и навоза, полная движения и шума. Но все исчезло, будто по волшебству: в один миг печенеги разобрали юрты, угнали табуны, и вот лишь остывшие кострища среди вытоптанной травы напоминают об их присутствии.

Уход русов их не удивил: война прекращена, выкуп взят, а о прощальном пире у Ингвара с раздосадованным Ильбугой уговора не было. Лишь получив весть о сражении возле брода, князь понял: вот почему печенеги так быстро ушли.

Гонец нашел князя в разгар жертвенного пира: мясо уже было роздано и наполовину съедено, разложенные перед костром на песке шкуры усыпаны обглоданными костями. На длинном протяжении берега звучали веселые возгласы и пение. Все уже видели себя вернувшимися домой со славой и полными мешками золота; долгий обратный путь казался безделицей. Ингвар с приближенными сидел перед своим шатром, и сюда к нему протолкался приведенный дозорным юнак.

– Едигар… – побледнев, прохрипел Ингвар, выслушав его. – Это он… ее…

– Отомстил, пес переодетый, – вымолвил Тородд, тоже потрясенный. – Он же издавна ее своей считал, а тут…

– Все равно дружба врозь, – добавил Острогляд, – терять, решил, нечего…

Мистина молчал в эти мгновения: тоже бледный, с напряженным взглядом. Даже лицо его как-то осунулось, скулы заострились, глаза потемнели. Таким сокрушенным соратники его давно не видели – а может, никогда, и в первый миг были поражены. Ведь любви ко второй жене князя никто за ним не замечал.

Минувшей ночью Свенельдич почти не спал и весь этот день – он-то знал, что в эти часы происходит, – провел, как на жердочке над Огненной рекой. Нынешнее его решение не уступало по опасности и важности тому, что он принял во дворце Гераклеи – о сражении с войсками Иоанна Куркуаса и Варды Фоки. Он ломал судьбу и отнимал счастье у многих: Огняны-Марии, Ингвара… у себя и у Эльги. Подсовывал свою голову под меч: если вдруг его участие вскроется, такого Ингвар не простит даже ему. А кто же поручится за молчание печенегов? Ставил под удар жизни тысяч людей – ибо последствия этого столкновения у брода могли быть самыми кровавыми.

Но Мистина точно знал, чего он хочет добиться этим решением. И его цель стоила жертв.

Он взглянул на Ингвара, и у него упало сердце. Таким он не видел своего побратима никогда – даже в тот день, когда они впервые встретились после огненной битвы в Босфоре. Тогда Ингвар выглядел как оживший мертвец – бледный, израненный, с обгоревшими волосами и ожогами на лице. Но в стенах заставы Иерон он был скорее изумлен своей неудачей и стойко боролся с отчаянием.

Теперь же он был страшен. Бледный, с застывшим лицом, он смотрел перед собой и будто видел Нави во всей их жути.

– Я… его… – коротко вдыхая, Ингвар выталкивал слова по одному, будто разучился говорить, – сейчас… велю…

– Погоди! – с трудом выдавил Мистина.

Он имел перед прочими то преимущество, что для него все случившееся не было неожиданностью. Но именно об этом никто не должен был знать.

Тородд, Острогляд и хирдманы повернулись к нему – по старой привычке ждать указаний от Свенельдича, который всегда знает, что делать, даже если никто другой не знает. Со всех сторон к княжьему шатру спешно собирались бояре и отроки. По стану уже шел слух, будто стряслась какая-то большая беда.

Ингвар, хотя и слышал голос побратима, слов, кажется, не понимал. Мистина подошел и остановился прямо перед ним.

– У них же кони! – внушительно произнес он, не решаясь прикоснуться к Ингвару. – Как мы без коней их догоним? Не на лодьях же по степи!

– Кони? – Ингвар перевел на него взгляд, и в нем мелькнуло понимание. – У болгар… Где Боян? Где этот йотунов певец? – рявкнул он. – В Ликостоме? Какого лешего он в Ликостоме? Он там людей собирает или в носу ковыряет? Ну? – Он шагнул к юнаку-гонцу, схватил за грудки и сильно тряхнул.

– Не ведаю я… – выдохнул тот, совершенно разбитый и обессиленный после всего. – Мне только было велено весть тебе передать…

– Так я еду к нему! – Ингвар оттолкнул болгарина и повернулся к своим людям: – Гримкель! Лодьи! В Ликостому! Гонцов в Несебр, в Преслав к Петру! Это война! Мне вошееды войну объявили!

Гримкель невольно глянул на Мистину. Тот коротко кивнул, и сотский отошел передать распоряжения. Видно было, что князь не в себе.