"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 514

– Не ездить бы тебе самому! – сказал Тородд. – Что, если они и на тебя засаду…

– Возьми людей побольше! – поддержал Острогляд. – Я сам с тобой поеду!

– Я поеду, – утешил их Мистина.

– Ты бы остался, – качнул головой Тородд. – В такое время вы оба в одном месте…

– Вот поэтому ты и останешься. Родной брат князя – ты, а не я.

Предостережение было здравым, и князь двинулся вверх по мутно-зеленым водам Дуная во главе десятка крупных лодий. При нем было более трехсот человек – ближние дружины его и Мистины. Однако весть русы получили в конце дня, незадолго до сумерек, и на дорогу сегодня времени оставалось не так много. Ингвар и сам бы это понял, будь он способен лучше соображать. Но сидеть и ждать, зная, что его жена в руках печенега, он был не в силах, а переубеждать его никто не стал.

Остановились на ночлег почти в темноте, на знакомом длинном острове среди плавней – не раз бывали здесь, когда охотились или ловили рыбу. На самом сухом месте среди дубов и дикой груши поставили княжеский шатер, отроки наломали веток и устроились вокруг костров. Накрылись плащами с головой от комарья, но, несмотря на хмель от пира и усталость, мало кто спал. Больше ворочались, шептались, вполголоса обсуждали, что теперь будет. Радость бескровной победы в один миг сменилась ожиданием новой войны. А война с печенегами очень трудна и может быть бесконечной. Как греки откупались от русов, так русы откупались от степняков – ведь сражаться пешими с конным войском, которое еще невесть где объявится, было невозможно.

Сам Ингвар даже не думал ложиться – сидел у костра, глядя в огонь. Мистина обосновался напротив, тайком изучая лицо побратима. Сам он не спал вторые сутки. И чувствовал себя так же, как в тот день два года назад, когда вывел свое войско в поле под Гераклеей и вглядывался, сидя верхом, в ровные ряды греческой пехоты. В ее хвостатые стяги с крестом и значки. Слышал пение труб и дружные крики «Кирие элейсон!». Знал, что решается судьба – его собственная, его дружины, войска, всей Руси. Тогда он перед битвой молился на свой меч и целовал его, призывая дух Тюра и Ярилы, богов воинский отваги и удачи. Сейчас, в этой тишине, под треск костра, гуденье комаров, шелест тростника, кваканье лягушек и плеск рыбы в заводях тоже решается судьба. И его, Мистины, и еще многих людей, и всей Руси. Но какого бога призывать теперь? Не стоит привлекать внимание богов к столь неблаговидным делам. Оставалось полагаться на себя, но к этому Мистине было не привыкать.

Через какое-то время он встал, обошел костер и сел рядом с Ингваром. Едва ли тот сейчас услышит кого другого. Мистина заварил эту кашу, ему и расхлебывать. И все это он затеял не для того, чтобы погубить князя и дружину в бесполезной распре.

Ингвар вскинул на него глаза, но ничего не сказал.

– Послушай меня… – начал Мистина и, повернув голову, взглянул в лицо побратиму: – Опомнился немного?

– Жма его возьми… – буркнул Ингвар, но теперь и взгляд его, и голос были его собственные, а не берсерка в боевом безумии.

Слепящее и глушащее потрясение прошло, и теперь он отчетливо ощущал свою боль, унижение и ожидание самых тяжких последствий.

– Что мы сейчас делаем? – неспешно начал Мистина. – Едем в Ликостому. Берем у Бояна коней. Захочет он их дать, не захочет – неважно. Сколько их у него может быть, в Ликостоме? Самое большее – сотни две. Сажаем паробков верхом. Твоих и моих. Они хотя бы умеют в седле держаться. Может, Боян сколько-то даст… Нет, Бояновых перебили, значит, Самодар, боярин тамошний. Даст, положим, еще сотню. И мы с тремя сотнями поедем догонять Ильбугу… У него люди в седле родились, и кони у них есть заводные. У нас нет. Догоним?

Ингвар покосился на него, но промолчал. Он понимал, что в словах побратима есть здравый смысл, но сейчас это ничего не решало.

– Ну а даже если и догоним, – продолжал Мистина, – вошеедов шесть тысяч. Перестреляют нас, как зайцев, с седла не сходя.

Ингвар молчал. Перед его глазами разворачивалось все то, что побратим описал. Никак иначе оно быть и не могло.

– Да пусть… постреляют… – прохрипел он наконец. – Чем я… с таким позором… домой ворочусь. Жену… почти из рук… мало что не из шатра… какой-то вошеед вонючий… и ведь я знал…

– Что ты знал? – Мистина поднял брови.

У него упало сердце; будто невидимая петля захлестнула горло. И в этот миг он отчетливо понял: страшно не погибнуть, страшно оказаться предателем в глазах побратима.

– Что он ее хочет, жма! – Ингвар ударил кулаком по песку. – Пять раз поясом обмотался! Пять верблюдов, йотуна мать! – передразнил он, вспомнив рассказ Ильбуги о давнем сватовстве Едигара. – Йотун им в рот и его верблюдам тоже! Как я мог ее из рук выпустить, пока они поблизости были!

– У нас был союз!

– Они сочли, что я нарушил слово и разорвал союз. И разорвали его сами. Взяли то, чего хотели. Ох, как этот клюй надо мной смеется… – с ненавистью протянул Ингвар и помотал головой.

На ум лезли видения: что сейчас происходит между его женой и Едигаром, давая тому право над ним смеяться… От этого хотелось вонзить себе в горло собственный скрам.

Мистина опустил глаза. Ингвар был одним из трех человек на белом свете, к кому он был по-настоящему привязан. Он очень сожалел, что пришлось причинить побратиму такую боль. Не хотелось думать, что чувствовал бы сейчас он сам, будь на месте Огняны-Марии Эльга…

– Если бы он Уту украл, – Ингвар словно прочел его мысли, хоть и не совсем верно, и Мистина вздрогнул от этого понимания, – ты бы что делал?

Мистина помолчал.

– Мы только что замирились с греками, – произнес он потом. – Только по рукам ударили. Докончание будет через год-другой. И вот теперь у нас война с темирбаями. Даже если тебя и нас всех не постреляют уже на днях. Это будет горе на много лет! Мы будем таким же войском, – он махнул в сторону побережья, – провожать каждый обоз. До Болгарского царства провожать! Всякий год! Что нам с того мира?

Ингвар не отвечал.

– Ты ее совсем не любишь? – сказал он потом.

Мистина ответил ему недоуменным взглядом. «О ком ты?» – читалось в нем. Его мысли были очень далеки от каких-либо женщин: перед его взором расстилались целые страны. Русь, Греческое царство, Болгарское царство…

– Я про Уту, – добавил Ингвар. – Ты мне не ответил. Что бы ты делал, если бы она…

– Я тебе ответил, – мягко возразил Мистина.

Ингвар смотрел в усталые и напряженные глаза побратима под опухшими от недосыпа веками. И понимал: никакие женщины в его решениях веса не имеют. Семь лет прошло со времени почти случайной связи Ингвара с Утой, но даже сейчас, после двух жен, он сохранил к ней более теплое сердечное чувство, чем тот, кто все эти семь лет был ее мужем.

– Не о том ты думаешь, – продолжал Мистина. – Пора уже опомниться. Ты – князь русский.

– Я – князь русский! И меня перед всем светом в дерьмо макнули! Отымели у всех на глазах!

– Слушай! – Мистина глубоко вздохнул. – Сейчас мы над греками верх взяли. По рукам у нас ударено, выкуп принят. К концу лета будут у нас в Киеве их послы. А теперь, положим, у нас война с темирбаями начинается. Дадут нам греки мир и докончание? Да хрена с два! Роман от радости обгадится прямо на троносе, если узнает, что у нас война с Ильбугой. Это значит, что ни мы, ни темирбаи ему больше не страшны. Пока воевать не кончим, то есть пока не измотаем друг друга до последнего копья. Договор нам? Да Роман теперь будет нас на колу вертеть и сквозь нас глядеть! Все труды наши за эти три года – все псу под хвост. Все походы наши, все потери… Все даром!

Ингвар молчал. Да, это была правда. Попытка вернуть жену будет стоить ему всех плодов последних трех лет.

– И еще подумай… – продолжал Мистина. – Вот ты возвращаешься в Киев… к Эльге… и говоришь ей: я с Романом сговорился, но начал войну с Ильбугой за мою болгарыню… А она тебе что? – Мистина развернулся и посмотрел в лицо Ингвару. – Она и женитьбу твою еле-еле простила, но ведь поняла: так было надо. Ради греков же и надо. А теперь ради чего? Как ты теперь ей объяснишь, что будешь воевать за другую жену?