Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 772

— Ничего подобного. Как? Разве вы не в курсе?

О колбасном изнасиловании, как выяснилось, никто из присутствующих не слышал, и Патриции пришлось изложить суть событий к огромному неудовольствию Кайтуся, который, правда, сам обвинение не представлял, но осуществлял надзор за молодой и крайне впечатлительной вице-прокуроршей. Блеск, с которым она провела дело, позволял сделать вывод, что это вице у неё спереди отпадёт нескоро.

— Жертва насчитывала сорок семь весьма потрёпанных лет и возвращалась с работы домой с тяжеленными сумками. Напал на неё жуткий бандит, оказавшийся по части изнасилования на высоте, а посему в этом отношении претензий у потерпевшей не имелось. Ей и в голову не пришло бы на него заявлять, если бы среди покупок не было двух кило колбасы, которые виновник преступления слопал…

— В процессе изнасилования? — поразился господин адвокат.

— Следствием не установлено, сколько сожрано на месте, а сколько унесено с собой сухим пайком, но, как бы там ни было, колбаса исчезла. И даже эту потерю пострадавшая спокойно бы пережила, да вот муж пристал. Где колбаса, да где колбаса, сказано этой дуре, купи, так она, мозги куриные, ни хрена не помнит, всё пилил и пилил, уж совсем собрался было проучить дражайшую половину кулаками, вот она ради спасения шкуры и призналась. Муж от такой новости вконец взъерепенился и сам помчался в отделение — пусть гад колбасу отдаст! Пытался даже возмущаться, что дело возбуждено об изнасиловании, а не об умышленной порче имущества. Пришлось ему доходчиво растолковать, чтоб заткнулся, а то впаяют антисоветскую агитацию, будет знать, как права качать.

— А какая тут связь?

— Прямая: за колбасой надо в очередях давиться, и не всегда бывает…

— А уборщица с лесопилки, что нашла своему ребёнку двенадцать отцов? — злорадно продолжала Патриция. — Так по очереди её и насиловали, заткнись! — бросила она Кайтусю, попытавшемуся было открыть рот. — Сам, читая дело, хохотал. Начала с генерального директора головного деревообрабатывающего комбината, но сразу обнаружилось, что в нужное время тот был в долгосрочной командировке в Мурманске, три месяца там проторчал, какие-то курсы повышения квалификации, опять же переговоры, а ребёнок нормально доношенный. Тогда ухватилась за его заместителя, но, к несчастью, выяснилось, что тот с рождения бесплоден. Потом настала очередь технического директора, сделали анализ крови — не подошёл, заместитель технического тоже отпал из-за группы крови. Главный бухгалтер оказался импотентом, очередным начальникам отделов здорово повезло: не годились по разным причинам. Из всего начальства один только кадровик знал её лично и мог, поднапрягшись, описать, как баба выглядит, да вот беда, чтобы делать детей, был решительно стар. В итоге истица призналась, что, честно говоря, прижила ребёнка от ночного сторожа и никакого изнасилования в помине не было, просто залетела, но уж больно хотелось обеспечить чадо отцом побогаче, ведь такой и алименты будет платить солидные. Вот вам и доказательство, не будь моды на изнасилования, ей и в голову бы такое не пришло.

Пани Ванда тяжело вздохнула:

— Боюсь, вы правы. Что-то дурное здесь наклёвывается, девчонки всё больше провоцируют, а парням много не надо. Впрочем, возраст тут не имеет значения, старым калошам — тоже. Периодически приходится заниматься такого рода делами, волосы дыбом встают, и поневоле задумаешься… они и вправду такие глупые? Совсем недавно курировала дело, пятеро изнасиловали знакомую, а оправдывались тем, что она сама предложила проводить её домой через лес уже за полночь. Потерпевшая подтвердила, да, предложила, поскольку боялась возвращаться одна и считала, что с пятью подвыпившими провожатыми будет безопаснее. Ну, скажете, где у неё мозги?

— Конечно, глупые, — констатировала Патриция. — Выпендриваются друг перед дружкой, у которой больше поклонников, заводят парней, мечтают о каких-то немыслимых переживаниях, а потом влипают в неприятности и подвергаются унижениям. Если им понравится, молчат в тряпочку, а если почувствуют себя обиженными или разочарованными, заявляют в милицию. У меня страшные предчувствия.

— Какие? — осторожно поинтересовался Кайтусь, который тоже молчал в тряпочку, хотя весь этот разговор ему категорически не нравился.

— Процесс продолжится и усилится. Под защитой закона дамы вконец распояшутся и начнут таскать по судам всякого, кто осмелится хлопнуть их по заднице или ущипнуть, особенно если, ущипнув, не приступит к дальнейшим действиям, а попытается дать задний ход. Вот тогда им мало не покажется!

— Какие ужасы вы говорите! — воскликнула пани Ванда.

Пан Островский грустно покачал головой.

— Сдаётся мне, предчувствия вас не обманывают…

Кайтусь промолчал, но был того же мнения.

Аккурат в это самое время сидели в «Театральном» три грации: Стася, Мельницкая и, представьте себе, Гонората. Без Павловской. Присутствие последней, исходя из некоторых её предыдущих действий, взять, к примеру, проклятущее такси, могло спровоцировать ненужное напряжение. Да и вообще Павловская давала понять, что вся эта история ей глубоко по барабану.

Честно говоря, Гонорате очень хотелось договориться со Стасей, вот только признаваться в этом не хотелось. Внешне ощетинившаяся и заледеневшая в своей обиде Стася, казалось, не желала иметь ничего общего с вражеским лагерем, что ничуть не мешало ей в глубине души отчаянно надеяться, чтобы Гонората с ней-таки договорилась. Мельницкая являла собой голос разума, объективный и бесстрастный, пытаясь одновременно работать огнетушителем, подавляя вспыхивающие то с одной, то с другой стороны страсти.

— Ты же не собиралась его засадить? — горько допытывалась Гонората. — Чтобы опять из тюряги не вылезал не пойми сколько!

— Конечно нет! — вырвалось у Стаси, всегда отличавшейся искренностью. — В смысле… да. Потом, да… Сама знаешь…

Знать-то Гонората знала, но всё же надеялась, что удастся отыграть назад.

— А какой тебе прок, если сядет? Лёлик мне сам говорил, что такая, как ты, если и вправду порядочная, очень даже в жёны подходящая, не то что всякие оторвы…

— А сказал, что неправда! Что я ему наврала! Любая потаскуха может языком трепать, а тут шило-то из мешка и вылезло! Вот как сказал!

— Но ведь пан Лёлик не мог знать, что у тебя такое нетипичное телосложение, — разумно вмешалась в обострявшуюся дискуссию Мельницкая. — Он судил по своему прежнему опыту. Ты же и сама не знала.

Стася так отчаянно мешала кофе, что чуть не полчашки выплеснула на блюдце.

— А зачем издевался? Скандал устроил!

— Он говорил, что это ты ему устроила, — запротестовала Гонората.

— Ещё бы не устроила! Ведь я же говорила, а он не поверил. Должен был извиниться…

— Когда? Его же сразу замели, а выяснилось-то потом!

Мельницкая сочла необходимым заказать прохладительный напиток. Она подозвала официантку и попросила три ситро.

— Если б ты знала, как он разволновался, — продолжала огорчённая Гонората. — Я ему медицинское заключение показывала, когда мне дали свидание, раз всего и ненадолго, сказал, что ни о чём таком слыхом не слыхивал, а я поклялась, что доктор не за взятку, что чистая правда. Он жутко задёргался, ведь поначалу-то думал, что ты и правда такая особенная, а потом разочаровался и злой был, что дал себя развести. За что же тогда ему было извиняться?

— В то время он ещё не мог знать, что нужно попросить прощения, — старалась увещевать подругу Мельницкая.

— Мог потом! Записку бы прислал!

— Когда ты его бандитом выставила? Да он в жизни женщину не ударил! Он у нас вообще не драчливый, мужчине, если потребуется, то, конечно, врежет. Но только если достанут! У нас дома такого и в заводе нет, отец пальцем никогда матери не тронул, мама, врать не буду, иной раз его дуршлагом или там половником угостит, но скалкой — никогда. И Лёлик такой, весь в отца!

— А кто меня спаивал? — явно сдаваясь, пыталась всё же огрызаться Стася. — Вы во всём виноваты!