Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 157

– Ну в чём дело? – брюзгливо заговорил он, упирая руки в боки.

– У него кобура за спиной! – выкрикнула Марина.

Злобно оскалясь, как вампир в ужастике, Игнат метнул правую руку назад, выхватывая оружие. Он был чертовски быстр и даже успел взвести тупорылый револьвер, но не вскинуть – пуля, выпущенная мной, перебила ему локтевой сустав.

Заверещав от боли, Игнат метнулся за оброненным огнестрелом, падая на колено и вытягивая здоровую левую руку. Зря. Тихонько лязгнул затвор, пыхнул дымок – и вторая рука повисла плетью.

Подскочив, я хотел как следует заехать ему носком ботинка, но мой противник, по всему видать, прошёл хорошую школу – лишившись верхних конечностей, он пустил в ход нижние. Воя от боли и злобы, Игнат обхватил мои ноги, но повалить не успел, заработав дырку в колене.

– Тебе для симметрии и второе прострелить? – сипло заорал я, чудом устояв. – Ключи где?

Оппонент замычал, корчась и напуская крови на пол.

– Он их в карман положил! – подсказала Марина.

Отпасовав револьвер в угол, я пошарил в кармане у Игната, найдя искомое. Вскоре наручники отправились вслед за револьвером, а девушка бросилась меня целовать, плача и причитая – розовый кружочек у меня на груди и засохшая кровь не требовали комментариев. Вся эта сцена вызывала у меня лёгкое раздражение – я такую сто раз видел в боевиках.

– Да помогите же мне! – простонал Игнат. – Кровью же изойду!

Я молча передал пистолет хозяйке и порылся в чемоданчике поверженного врага. Целая связка резиновых жгутов – то, что надо. Перетянув три конечности Игната, я вколол ему шприц-тюбик промедола. Вражина подуспокоился. Потное дёргающееся лицо разгладилось, а искусанные губы повело в улыбочку.

Я внимательней оглядел «тревожный чемоданчик». Дьявольская аптечка. «Алхимик» любовно разложил по кармашкам и лекарства, и яды, и спецсредства, вроде СП‐26. То, что надо…

Набрав дозу спецпрепарата шприцем, я вколол его Игнату, пускавшему пузыри блаженства.

– Фамилия? Звание? – начал я допрос.

– Арьков, – булькнул «Алхимик», – Игнат Арьков. Капитан… в отставке.

– Ликвидатор, небось?

– Офицер-ликвидатор, – с выражением сказал Игнат.

– Он на Черненко работает! – тихо поведала Марина, будто таясь от «Алхимика».

– Константин Устинович – нормальный мужик, – проговорил офицер-ликвидатор, жмуря глаза. – Терпеть не могу приказов! А Черненко – с уважением, с подходом… «Надо бы, Игнат Эдуардович, одного человечка сыскать. Сможете?» Да вопроса нет, говорю. Найду, свяжу и доставлю! Или… того? «Нет, нет, – говорит, – он мне живым нужен, живым и здоровым!» Ладно, не вопрос!

– Черненко называл имя этого человечка?

– А как же! Миха.

– А Марина тут при чём?

Допрашиваемый глупо захихикал.

– Это «Хан» её сдал!

– Даудов? – быстро переспросила «Росита». – Так это ты его?..

Не слыша девушку, Игнат бормотал, словно в лихорадке:

– «Хан» сдал, «Герцог» адресок подсказал… – внезапно он вытаращил глаза: – Ещё укольчик, а? И на «Скорую»… Мне в больничку надо!

– Обойдёшься, – буркнул я. – Ты же не оставляешь свидетелей, а мне они зачем?

– С ним ещё двое было! – встревожилась Марина. – Уголовники, Филя и Рудик, он их Филле и Рулле зовет!

– Один груз 300, – прокряхтел я, чувствуя упадок сил, – два груза 200… Пошли отсюда.

Держась за перила, я спустился вниз, не слушая скулёж «Алхимика». Заглянув на кухню, подумал – и уронил керосинку. По столу мигом разлилась лужа пламени, стекая по бревенчатой стенке, запаливая растрёпанную штору.

– Уходим!

Всё-таки я переоценил свои способности. Хотел вывести Маринку, а получилось, что девушка вела меня, не давая упасть. Плюхнувшись на заднее сиденье «Москвича», я ощутил громадное облегчение, а дышал так, словно нарезал пару кругов по стадиону.

Исаева завела машину и обернулась ко мне:

– Разгорается! Дымок показался…

– Мне бы помыться… – выдавил я. – И попить немного – ведро или два…

– Шутишь! – ласково сказала Марина, влажно блестя глазами.

– Шутю…

«Москвич» заворчал, выдираясь из кустов, развернулся и покатил, выезжая на край зелёного поля. Покрутившись просёлками, Исаева вырулила на бережок маленькой речушки, скорее даже ручья. Я вылез и проковылял к воде.

– Давай помогу, – сказала девушка заботливо, макая в ручей край маленького вафельного полотенца. Осторожно вытерев кровавые потёки, пот и пыль, бережно обняла меня, а я, просто чтобы удержаться на ногах, обхватил Марину и прижался лицом к её груди, упругой, как два мячика. Губы будто сами растянулись в улыбке.

– Ты уже третий раз спасаешь меня… – вздрагивающим, подсевшим голосом шептала «скво». – Я подарю тебе свою футболку, она почти не ношенная… – Девушка гладила меня по волосам, а мои руки, словно обессилев, опустились гораздо ниже девичьей талии, и ничего им за это не было.

Солнце садилось, пряча круглое алое тело за высотками, нагоняя тени и заволакивая город тёмным флёром – всё, что днём представлялось явным и обычным, размывалось сумерками, делаясь таинственным, завлекая очарованием недосказанности.

Поезд Москва – Харьков светил на перрон тёплыми квадратами окон, звякая, скрипя и шипя, словно потягиваясь перед дальней дорогой. Отправление – в девять ровно.

Пассажиры уже не бегали заполошно в судорожных поисках своего вагона, а болтали напоследок с провожавшими, выслушивали массу лишних советов или пускали сигаретный дым, что вился вокруг молочно-белых фонарей, пугая мошкару.

Вдохнув вечерний воздух, пропахший ожиданиями, тревогами, скромными мечтами и тихими радостями, я приставил свою сумищу к общему багажу отъезжающих Гариных. Настя стерегла нашу ручную кладь и, скрестив руки на груди, зябко потирала голые плечи – вечерняя прохлада смела дневную жару.

Я обнял сестрёнку, ласково прижимая к себе.

– Замёрзла?

– Так… Ага… – Настя прильнула теснее.

– Нагулялась? Или ещё хочется?

– Не-е! Хватит! – засмеялась сестричка. – Да я столько в жизни не ходила!

– Зато будет что вспомнить. И Ирке рассказать!

– Ага! – довольно кивнула Анастасия Петровна.

Показались родители. Они брели медленно, всё сказав друг другу, и просто молчали, держась за руки. Вчера я впервые увидел, как сияли мамины глаза – они лучились счастьем. Нашей заочнице вручили зачётку и студенческий билет. Первого октября у неё сессия…

Папа выглядел немного смущённым.

– Ну вот… – выдавил он, не зная, с чего начать.

– Ты остаёшься, – улыбнулся я.

– Да! – выдохнул отец, радуясь, что главное сказано. – Мне предложили… В общем, поработаю начальником отдела, а там видно будет!

– Так. А когда ты приедешь? – спросила Настя.

– Это вы ко мне приезжайте! – нашёлся папа. – К декабрю обещают четырёхкомнатную… Надеюсь, Новый год встретим в Зеленограде!

– Ур-а-а… – тихонько запищала сестрёнка, и «копун» натужно рассмеялся.

– Объявляется посадка на поезд Москва – Харьков…

Отец крепко обнял маму, поцеловал Настю, прижал меня к себе и пробормотал, запинаясь:

– Мишка, я… В общем… – Он выдохнул и быстро договорил, прорывая неловкость: – Я тебе завидую, даже злюсь иногда! – Его губы жалко скривились, вводя шутливую присказку: – Аллес капут!

– Пап, – сказал я серьёзно, еле сдерживая в себе желание рассказать правду, – ты всего добился своим умом, а мне просто повезло. Вот честно!

– Всё равно… – вздохнул папа и встряхнулся: – Всё равно я тобой очень горжусь и… надеюсь на тебя.

– Всё будет нормально, – успокоил его, – присмотрю за обеими!

Лязганье сцепок, неразборчивые голоса диспетчеров, гудки, говор толпы совершенно забивали гул огромного города. До свиданья, Москва, ещё увидимся…

Наш вагон был из плацкартных. Проводница сонно посмотрела в протянутые билеты, сунула обратно не глядя, и я поднялся в тамбур, пропустив прекрасную половину семьи. Наружные звуки сразу приглушило, их сменили внутренние, отчётливые и ясные – люди переговаривались, прощались, шаркали, хлопали крышками диванов, пряча свои пожитки, обустраивались.