Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 208

Мама увлеченно цепляла тапки пальцами ног и сообразила не сразу.

– Как придет?

– Пешком.

Дверь открылась буднично, по-домашнему. Отец переступил порог, словно вернувшись с работы.

– И‑и‑и! – радостно взвизгнула мама и ринулась тискать своего «котика», свое «солнышко лучистое», свою «рыбку золотую»…

Глава 9

Понедельник 24 ноября 1975 года, день

Первомайск, улица Дзержинского

Из школы я сразу двинул в бассейн и где-то с час ожесточенно гонял волну, выжимая из себя все соки и скопившийся негатив. А потом поплелся до дому, чуя тяжесть того самого «осадочка» – сухого остатка тоски, унынья, досады и прочих гадостей жизни.

Открыв дверь своим ключом, я окунулся в заунывный вой пылесоса «Циклон». Мама, затянутая в халат, водила щеткой по ковру и напевала неслышный мотив, изредка встряхивая волосами – модный «сессон» ей очень шел.

Разувшись и повесив куртку в шкаф, я прислонился к косяку, в который раз поражаясь маминым красам. Двое чад не обезобразили родную мою женщину – плоский живот подтянут и талия на месте, девица позавидует.

Словно почувствовав мой взгляд, мама обернулась и ногой небрежно вырубила свиристящий агрегат.

– Привет! – помахала она мне рукой и слегка заломила бровь. – Чего это ты так смотришь?

– Любуюсь, – признался я. – Ох, боярыня красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна…

– Да, красавица я! – с удовольствием созналась мама, вставая в пятую позицию, и продефилировала к розетке. Выдергивая вилку, она повернула ко мне лицо. – А ты, Мишенька, чего такой скучный?

– Разве? – тускло сказал я.

– Ага! – «Боярыня» выпрямилась и спросила приятным воркующим голосом: – Шерше ля фам?

– Да какая там ля фам, – вздохнул я. – Инка с мамой в Москву укатила… на съемки, в пятницу еще – и ни ответа, ни привета. Хоть бы предупредила, что уезжает! Я уж не говорю о такой штуке, как телефон…

Мама притиснула меня, погладила по голове.

– Ты совсем уже вырос, Мишенька… – Тихий ласковый голос малость унял амурный раздрай, и я закрыл глаза, смиряясь. Прав был старина Аврелий: «Делай, что должен, и будь, что будет». Что тут предложишь мудрее?..

Вечерело. Синяя непроглядность за холодным стеклом темнела, набухая ночным мраком, а замерший свет фонарей или скользящие лучи фар лишь оттеняли тугую черноту.

Люстру в зале погасили, лишь бубнящий телевизор бросал отблески на стену и потолок. Из кухни дотекали журчанье и плеск воды, бряканье тарелок и тихий говор – дочки-матери обсуждали будущее житие.

Это папа своим неурочным звонком взбаламутил сонное оцепенение сумерек – мама утащила телефон на кухню и долго висела на проводе. А теперь отматывает разговор обратно и смакует детали…

Дребезжащая телефонная трель зависла в воздухе тающей надеждой. Сорвавшись с места, я проскочил зал на цыпочках. На кухне притихли.

– Да? – обессиленно выдохнул я, удерживая рвавшееся изнутри ликование, сродное радостному повизгиванию щена.

– Привет, – сказала трубка голосом Ларисы, и все во мне разом осело, как опавшее тесто у нерадивой хозяйки. – Не ту услыхал, да?

– Ну, почему же, – улыбнулся я через силу, – у тебя тоже нежный и приятный голос.

Гибкий провод донес смешок.

– Спасибо! Ты извини Инку, она вся на нерве была. Глаза по пять копеек, и трясется вся, как панночка из «Вия»! Мама только что позвонила, а я – тебе. У них там все хорошо – устроились в гостинице на «Мосфильме», сегодня съемки… Мама отпуск взяла, через недельку я ее сменю, будем по очереди за Инкой присматривать! – Лариса коротко просмеялась и сказала ласково: – Ты не переживай, ладно?

– Ладно, уж как-нибудь, – усмехнулся я. – Звони.

– Ага! Пока-пока!

– Пока… – Положив трубку, проворчал: – Все-то вам интересно…

– А як же! – дуэтом ответили дочки-матери, выглядывая из кухни.

Вздохнув, я пошаркал обратно, наивно полагая, что запас событий на вечер исчерпан до донца. Ошибся, однако.

Робкий стук в дверь развернул меня кругом.

– Я открою! – торопливо зашлепала тапками Настя. Клацнул замок. – Рита? Ой… Что-то случилось?

Я не узнал Сулиму – девушка стояла поникшая, опустив плечи и ссутулившись, как будто портфель, что она держала обеими руками, оттягивал неподъемным весом. Вскинув голову, Рита увидела меня, и из ее глаз тут же потекли слезы. Она уронила портфель, перешагнула через него и заревела, цепляясь за мои руки, за плечи, за шею. Ошеломленный, я гладил ее узкую спину, чувствуя, как изо всех темных углов слетаются новые страхи.

Скосив глаза, увидал встревоженную маму и легонько качнул головой: молчите, мол, пусть человек выплачется… Даже не подозревая о причине рыданий, я склонил голову, вдыхая запах Ритиных волос, и прошептал извечное:

– Всё будет хорошо…

Всхлипнув, девушка отняла зареванное лицо от мокнущей футболки, и слова потекли из нее, как слезы:

– Я пришла, а дверь открыта, и мама орет, как ненормальная… Ругается, кидает в папу что попало, а тот сидит на табуретке и вздрагивает только… Голову вжимает в плечи, жмурится и молчит, глаза в пол… Папу… Его арестовать пришли…

– За что? – охнула мама.

– За хищения какие-то… – тоскливо пробормотала Рита и возвысила голос: – А мой папа не вор! Он никогда чужого не брал и другим не давал! А маме все равно! Кричит: «Опять меня хочешь нищей сделать?! Все люди как люди, один ты у нас честный! Тебе предлагали, почему не взял?!» И как запустит в него блюдом… Расписное такое, подарок из Ташкента, ляган называется. Папа едва успел голову отвернуть, и ляган прямо в аквариум… Вода как хлынет, рыбки на ковре трепыхаются, а мама прямо по вуалехвостам бегает, топчет их каблуками… Деньги из комода – в сумку, кольца всякие с сережками – в сумку… Я не выдержала и убежала.

Девушка глянула на себя в трюмо и отвернулась – нос распух, глаза красные, губы вздрагивают, складываясь в обиженный «сковородник».

– Раздевайся, Риточка, – решительно заявила мама, – пошли на кухню.

Передав понурую Сулиму в добрые руки, я быстро оделся.

– Схожу, разузнаю… – прокряхтел, вытягивая с антресолей объемную сумку с размашистой надписью Sport. – Что там и как.

Растерянная Настя мелко закивала головой и погладила меня по рукаву, будто благословляя.

Куртку я застегнул на лестнице, прыгая через две ступеньки. Вынул из кармана шапочку, натянул на свою умную голову.

Я, как и Рита, не верил в виновность Николая Сулимы – не тот человек. Стяжать – это не его. Да, он тащил в дом разный дефицит, так странно ожидать иного от замдиректора продснаба! Что ж ему, гордо отвергать чай «со слоном», из принципа заваривая грузинские опилки 2‑го сорта?

«Подстава, не иначе!» – крутилось в голове.

Или дальний отголосок всесоюзного «шухера». Уже шепотки пошли о новых репрессиях, а «свидомые» многозначительно поминают зловещий тридцать седьмой. Есть с чего – по всей стране раскручивались, как нарождающиеся рукодельные тайфунчики, набирали охват и силу операции «Океан», «Звездопад», «Спрут», «Картель».

Пошли по этапу Рашидов с Адыловым. Задержали Насриддинову. Посадили «Железную Беллу». Арестовали Медунова, а прицепом сняли его покровителя – Кулакова из Политбюро. Об этом даже в «Правде» новость тиснули! Мелким шрифтом, на третьей полосе…

Похоже, Брежнев не только получил мои писульки, но и всерьез воспринял их, примеряя нынче сталинский френч. Но Николай Сулима тут каким боком?

У Ритиного дома я притормозил – возле подъезда дежурили милицейская «Волга» и «луноход». Парочка блюстителей лениво курила, а в окнах опасливо белели соседские лица.

Приняв независимый вид, я поднялся на третий этаж. Дверь тринадцатой квартиры стояла распахнутой, и тянуло из нее горестями, будто помер кто.

Я храбро вошел.

Риткин отец все так же сидел на табуретке, голову повесив, только в запястья ему впивались стальные челюсти наручников. «Рыбкин дом» выглядел как место преступления – среди камней, осколков толстого стекла и полегших водорослей серебрились мелкие тушки гуппи. Скатанный ковер мок в ванной, а по влажному линолеуму разметалось грязное полотенце.